Уже упоминавшийся ранее Лука Ваддинг сообщал, что на обратном пути Кан все-таки встретился с царем Конго¹³⁹, который был не только глубоко тронут преподнесенными дарами (среди подарков были, например, лошади и такие двусмысленные подношения, как образцы дальневосточных пряностей), но и выразил желание принять христианство и в будущем создать дружественный союз. Правда, есть кое-какие сомнения, что Диогу Кана тогда уже не было в живых, но встреча португальцев с царем, видимо, состоялась и могла окончиться так, как удовлетворенно сообщает Ваддинг:

¹⁴⁰.

Палран с мыса Крос

В отличие от общественного уклада Западного Судана в Конго только-только была достигнута первая ступень образования государства. Правитель, маниконго, — скорее главный вождь, чем царь, — правил союзом племен, расселившихся на территории от Габона до Анголы и от атлантического побережья до долины реки Кванго (сегодня это пограничный район между Анголой и Заиром). Как и правители Западного Судана, принявшие ислам, маниконго сразу понял, какие преимущества в притязаниях на власть сулит ему религиозное мировоззрение, принесенное португальцами. Несмотря на то, что складывавшиеся социальные отношения уже предопределили маниконго роль высшего жреца и самого знающего посредника при переходе в царство предков, христианство давало ему более широкие возможности избавиться от противников. То, что это был троянский конь, которому он открывал ворота своей резиденции Мбанза-Конго (на севере Анголы), правитель вряд ли предвидел. Страна располагала медными и железными рудниками, здесь ковали прекрасное оружие, изготовляли орудия труда и украшения; из волокон пальмы рафии делали ткани, а в качестве денег использовали раковины улиток нзимбу. Такая страна не могла не привлечь португальцев хотя бы из-за природных богатств и численности населения. Вначале все,

«Два вельможи из Конго»; на заднем плане город Сан-Сальвадор. Рисунок из мастерской де Бри, Франкфурт, 1597 год

казалось, устроилось ко взаимному удовлетворению и выгоде. Маниконго стали истинными царями, конголезская знать обучалась в университете Коимбры и высших учебных заведениях Лиссабона, португальские ремесленники превратили Мбанзу в украшенный церквами и дворцами Сан-Сальвадор, а корабли, на которых они прибывали, загружались драгоценными металлами, слоновой костью, пряностями и рабами.

Однако это было сотрудничество неравноправных партнеров. После того как примерно с 1530 года плантации на островах Зеленого Мыса и в Бразилии стали требовать все больше и больше рабов, в империи начались междоусобицы, поскольку португальцы по мере надобности поддерживали самых бессовестных вождей. Тщетно жаловался Афонсу I (1507–1543) своему «брату-королю» в Лиссабоне:

¹⁴¹. Но напрасна была вера в чувство справедливости европейских величеств, безрезультатно последующее запрещение работорговли. Как стихийное сопротивление, так и сопротивление, использовавшее объединяющую силу традиционных народных верований, закончились под ударами более совершенного оружия или на кострах. Предполагаемое партнерство на деле оказалось прожорливым червем, изглодавшим царство изнутри. Страсть к обогащению, неразрывно связанная с историей становления капитализма, вымела конголезское царство, словно неистовая заколдованная метла в руках мальчика, который не знал, как обуздать вызванные им самим чары.

Географ и историк Оскар Петель (1826–1875) в одном из своих трудов назвал иберийских конкистадоров «героическим сбродом»- Это противоречивое словосочетание кратко, но метко передает, наверное, их самые типичные черты. Вероятно, каждый герой должен был сам себя уверять, что его деяния ведут к возвышенному и прекрасному (оценка этих понятий зависит от времени и в каждом обществе наполняется новым содержанием). Бесспорно, они были мужественными людьми, если преодолевали недружественные океаны и исследовали области загадочных культур. Если верить конторским книгам Фуггера и Гомиша, они даже служили прогрессу, то есть, по понятиям того времени, возвышенному и прекрасному. Их самые неприглядные черты формировались под влиянием социальных битв в собственной стране, где во все времена вешали, колесовали, сжигали и четвертовали, а также под влиянием

Фетиш из гвоздей. Район нижнего Конго

привычной, длившейся столетиями войны против мавританских завоевателей, И если в Европе всеобщий упадок правопорядка еще оставался в пределах определенных границ (к выгоде правящего класса), то где-нибудь в другом месте можно было выплеснуть накопившееся возмущение. Нередко бывало и так, что достижения тогдашних первооткрывателей принижались исключительно из-за побудительных причин их плаваний, а последствия их деятельности описывались с оправданным отвращением. И то и другое, естественно, ни к чему не приводит до тех пор, пока не задашься вопросами, а каковы на самом деле те общества, где благосостояние одних непременно обусловливает нищету других, и действительно ли мировоззрение конкистадоров окончательно принадлежит прошлому.

Очень многим первооткрывателям не дано было использовать свои открытия на благо собственной эпохе, а тем более узнать их последствия. К таким первооткрывателям, кажется, можно отнести и португальского моряка Бартоломеу Диаша (ок. 1450–1500), История его семьи наглядно отражает ход событий того времени: его предок Диниш первым обогнул Зеленый мыс, а внук стал торговцем рабами в империи Конго. Диаш, видимо, располагал солидными знаниями о плавании в африканских водах, когда в июле или августе 1487 года был назначен командиром флотилии из трех кораблей, на которых он должен был обследовать неизвестные берега Южной Африки. Сначала он прибыл на побережье Анголы, оставил там транспортное судно и водрузил свой первый падран на мысе у бухты Людериц (бухта Ангра Пекена в Намибии), Позже две каравеллы под командованием Диаша попали в шторм, и суда с зарифленными парусами в течение тринадцати дней боролись с ураганом.

К сожалению, хронисты того времени сообщили очень мало сведений о ходе плавания, тогда самого продолжительного в европейской истории географических открытий, и почти ничего — о страданиях людей, его осуществлявших. Только колониальный чиновник и историк Жуан де Барруш (1496–1570) упомянул о смертельном страхе, сковавшем людей на борту, когда волны невиданной высоты бросали корабли из стороны в сторону, а холодный ветер рвал паруса. Чтобы снова приблизиться к берегу, Диаш приказал после бури плыть на восток. Конечно, он не мог установить, как далеко суда были отнесены штормом на юг, но когда спустя много дней земля так и не показалась, Диаш предположил, что находится поблизости от «конца Африки». Вскоре изменили курс на северный и наконец — по-видимому, в последних числах января 1488 года — увидели песчаный пляж с разбросанными по нему скалами, а за ним — возвышающуюся по мере удаления от берега зеленую каменистую равнину, поросшую густым лесом. Это был Фиш-Бей на юге Капской области Спустя семьдесят лет после начала плаваний вдоль африканского побережья