Устав Германского союза не обязывал его вступать в войну за Ломбардо-Венецию, не имевшую отношения к Германии, хотя Трентино и Триест уже принадлежали Союзу. В случае конфликта вокруг не принадлежавших к Союзу территорий Австрии военная помощь становилась предметом политического решения, которое зависело от агрессивного или оборонительного характера войны. Австро-прусский союз 1854 года в 1857 году не был возобновлен.

Франко-сардинский сговор вызвал в Германии волну национальных эмоций. «Общественное мнение» усмотрело в нем посягательство на немецкие интересы, солидаризовалось с Австрией и отнесло наполеоновскую политику на счет вековой немецко-французской розни в традициях «большой дубинки» и освободительных войн. На горизонте замаячила большая франко-германская война. В Пруссии, где началась «новая эра» Вильгельма I, также ощущалось возрождение великогерманского честолюбия, однако прусское руководство быстро одумалось и попыталось сохранить свободу действий. Берлин принял меры к тому, чтобы в случае национальной войны на Рейне, основная нагрузка которой падет на Пруссию, Союз заплатил за это свою политическую цену, и национальный процесс, ионизированный этим великим событием, пошел не но австрийскому сценарию. Как и во время Крымской войны, но с относительно большим основанием, в Вене и сейчас рассчитывали на то, что Пруссия, и вместе с ней весь Германский союз, последуют за Австрией, просто руководствуясь политическими соображениями.

Прежде всего в этом был убежден сам император, поскольку дело шло о защите права, договоров 1815 года, направленных против революционного переворота. Он так писал своему другу, наследному принцу Саксонии Альберту; «Патриотическая позиция Германии оказала сильное действие, это действие было бы еще сильнее, если бы Пруссия выступила энергичнее и проявила больше верности союзному долгу. Я твердо верю, что в минуту наивысшей опасности Пруссия поведет себя правильно, но в Берлине не в состоянии понять, что четкая позиция и энергичные формулировки уже сами но себе могут предотвратить наступление такого момента. Значит, остается лишь терпеливо ждать» (Ernst, 115).

Однако и времени, и пространства для «терпеливой» политики оставалось уже очень мало, и это показали бурные дискуссии в Вене о выборе тактики. Император все еще был очень молод, но ему предстояло принять очень трудное решение. Военные требовали форсировать подготовку к войне, казна была пуста, а заграница не давала кредитов. Министр финансов Брук призывал к сдержанности, и к этому решению склоняли также оптимистические доклады министра иностранных дел Буоля об осторожности Франции и позиции других держав, хотя позднее выяснилось, что этот оптимизм был обманчивым. Франц Иосиф поддержал мнение гражданских министров. В середине апреля, когда ситуация резко изменилась, он также поддержал предложение той же группы ответить на стратегию измора, проводимую сторонниками конгресса, молниеносной военной операцией против вооруженной до зубов Сардинии, которая, как казалось, очутилась в политической изоляции. Буоль утверждал, что Пруссия наверняка выступит против Франции. Это убедило и колеблющихся военных, и императора, который решился на ультиматум от 19 апреля.

Быстрое исполнение ультиматума оказалось невозможным, поскольку предшествовавшая выжидательная политика не позволила в достаточной мере к этому подготовиться, в связи с чем такие действия обернулись для Австрии дипломатической катастрофой. После первых военных неудач Франц Иосиф отправился в Северную Италию для того, чтобы лично принять командование армией. Параллельно была начата интенсивная кампания в Германии, целью которой стала большая война против «революции» и за свержение Наполеона. Эту кампанию возглавил уже граф Рехберг, сменивший неудачливого Буоля. Однако политическое настроение в Германии было неоднородным, и между Пруссией и Австрией началась жесткая торговля об изменении военного устава Союза и по вопросу о том, кто будет верховным главнокомандующим.

Под влиянием этих процессов и поражения под Сольферино, которое навсегда подорвало его веру в себя как полководца, Франц Иосиф пошел на личную встречу с Наполеоном, поверил явно сфальсифицированным «доказательствам» франко-прусского сговора и, недолго думая, решился на резкий поворот: заключил предварительный мирный договор в Виллафранке, в котором отказался от Ломбардии, по договорился с Наполеоном о стабилизации положения в Италии.

Эти события очень сильно подорвали и военную, и дипломатическую репутацию лично императора и показали, что он не соответствовал тем требованиям, которые предъявляла своим участникам запутанная и коварная политическая игра послереволюционной эпохи. Истинная цена наполеоновских обещаний в отношении Италии выяснилась очень скоро. Фигура Наполеона III стала для обманутого и глубоко оскорбленного австрийского императора воплощением политической подлости. В личных беседах Франц Иосиф называл его не иначе, как «архимерзавцем» и «мошенником», и свержение наполеоновского режима стало в его глазах приоритетном задачей консервативной политики. Но первым выражением его отчаянного настроения после поражения в войне стали жалобы на вероломство Пруссии. Публично, в Лаксенбургском манифесте, император объяснил преждевременное окончание столь кровопролитной войны «нежеланием старейшего союзника прийти на помощь», а в личном письме принцу-регенту Пруссии заявил о том, что Пруссия, не пошевелив пальцем, взирала на «грубейшее попрание права», и ее пассивность и пренебрежение союзным долгом поставили под угрозу «основы существования союзных отношений в Германии» (Srbik, Quellen 1, 3). За обменом ударами лично между монархами последовала инициированная правительствами кампания взаимной брани в печати.

Зная мировоззрение и систему ценностей императора, легко вонять его отчаяние и возмущение, по в такой ситуации открытые обвинения партнера в недостойном поведении были непозволительной политической роскошью. Война в Италии действительно стала начальной точкой событий, составивших реальную угрозу для габсбургской монархии. Внутри страны потеря престижа в сочетании с тяжелым финансовым кризисом явилась причиной постепенного распада автократической системы, которую император отчаянно старался сохранить. Нерешенные еще в 1848 году конституционные проблемы многонациональной империи, до этого лишь слегка прикрытые неоабсолютизмом, вновь со всей остротой вышли на поверхность. Позиции Габсбургов в Италии рушились, и Австрия сама уже не в состоянии была их отстаивать. После Виллафранки и Цюрихского мира этот процесс пошел стремительно, подобно горной лавине. Над Венецией, которая еще оставалась в руках Австрии, постоянно висела угроза.

Укрепление национального движения в сочетании с растущей французской угрозой побудило политиков государств Германии вплотную заняться вопросами конституционного устройства союза, и прежде всего его военного устава. Здесь вновь всплыла на поверхность система треугольника сил: наряду с Австрией и Пруссией заявила о себе как о самостоятельной силе Третья Германия. Как и раньше, консервативные интересы Австрии в большей мере совпадали с устремлениями средних государств, нежели с интересами Пруссии. Однако потребность в реальной помощи, прежде всего для защиты Венеции, заставляла Австрию искать сближения с Пруссией. На это была нацелена внешняя политика нового австрийского министра иностранных дел Рехберга, по при таком подходе вновь обострялась проблема дуализма, угрожавшая единству Союза. Франц Иосиф вновь сделал ставку на династическую солидарность перед лицом гегемонизма Франции, угрожавшего и Австрии, и Пруссии, уделив при этом решающее внимание личным договоренностям между монархами. Встреча с принцем-регентом Пруссии, состоявшаяся 25/26 июля 1860 года в Теплице, подвела черту под годом взаимной неприязни, и монархи даже перешли на «ты». Была достигнута «предварительная договоренность» о совместной обороне при агрессии Франции против любой из договаривающихся сторон на всей их территории и о возврате к системе «предварительных консультаций» по важным вопросам внутрисоюзной политики до вынесения их на рассмотрение бундестага. Прочие требования Вильгельма, такие, как, например, ротация президиума Союза, благодаря личному воздействию императора на годившегося ему в отцы партнера были либо вообще сняты с повестки дня, либо отложены на неопределенное время. Казалось, что вернулись времена совместной консервативной политики 1851 года, и император писал о «сулящих счастье теплицких днях» (Srbik, Quellen 1, 383). Однако, когда уже в Берлине дело дошло до конкретного обсуждения пунктов военного договора, прусское правительство дало попять, что его видение «дебета» и «кредита» существенно отличается от австрийского — ведь реальная опасность угрожала Австрии, а не Пруссии. Цепа за защиту Венеции вновь повысилась, и переговоры закончились провалом. В конце 1861 года в Берлине произошла смена министров иностранных дел (на место Шляйница вступил Бернсторф), и Пруссия, вернувшись к плану союза по проекту Радовица, начала массированное наступление на союзной политической арене. Австрия и средние немецкие государства были вынуждены перейти к совместной обороне. Настоящее обострение внутрисоюзных конфликтов началось, однако, с приходом на высший политический пост в Пруссии Бисмарка. Попыткам средних государств расширить полномочия Союза противопоставлялись угрозы развалить этот союз и даже применить военную силу. На горизонте замаячили разрыв связей между Германией и Центральной Европой и решающие сражения за гегемонию в Германии, которые будут проходить уже на фоне совершенно новых и «аморальных» внешнеполитических альянсов.