У Вильгельма I модель Германии всегда была боруссо-центрической, в которой все затмевал блеск государства Фридриха. В наследии Фридриха II принц видел не часть Германского союза, а великую европейскую державу. Так же продолжал думать регент и король государства, доминировавшего в Союзе, нуждавшемся в реформах, а затем и император, который был убежден в том, что основой империи является ее протестантская часть к востоку от Эльбы, и эта часть должна быть защищена от южногерманских и западноевропейских влияний, подрывавших основы правления. Он навсегда сохранил верность этой аксиоме времен Фридриха. Однако Вильгельм был осторожным прагматиком, умел приспосабливаться к обстоятельствам и под влиянием своего более широко и современно мыслившего окружения усвоил несколько иную концепцию Союза и империи, хотя лишь в тех рамках, которые, как он считал, не противоречили его чувству долга. Ниже мы попытаемся ответить на вопрос, в какой мере его германская политика соответствовала концепции построения легитимного национального государства в целях сохранения и расширения прусского ядра власти.

После освободительной войны юному принцу вовсе не было присуще понимание Германии как общей родины. Употребляя слова «нация» и «народ», он всегда имел в виду Пруссию, как можно судить но письму Нацмеру от 31 марта 1824 года (Berner, I, 67). Его взгляды начали меняться лишь под впечатлением революционной волны 1830 года («Мне хочется плакать над нынешним положением Германии», — писал он сестре Луизе 1 февраля 1832 года, Вerner, 41). Подобные взгляды Вильгельма становятся еще более определенными после Рейнского кризиса 1840 года. Теперь он видит в национальном движении управляемую легитимирующую силу: «Истинно национальные настроения… это большая случайная удача сегодня, и она может оставаться таковой всегда, если этими настроениями правильно управлять, подпитывать их и вовремя сдерживать» (из письма сестре Шарлотте от 15 января 1941 года, там же, 61). Однако до 1848 года практическую внутригерманскую политику он представлял себе лишь как «всеобщее объединение Германии в таможенном союзе» (речь в объединенном ландтаге 17 мая 1847 года, Bоrner, I, 161). Германскому союзу в этой концепции места не было, а что касается Габсбургов, то они в представлении принца были лишь антипрусской силой, которой северогерманский партнер подчинился в 1815 году лишь по пеленой случайности. Еще находясь в Англии, принц с гордостью писал о роли своей страны, которая, но его мнению, являлась «носителем старого прусского духа и духа старой армии», за что и подвергалась «преследованиям». «Я всегда знал лишь самостоятельную Пруссию и всегда мечтал лишь о такой Пруссии, великой державе в системе европейских государств» (письмо Леопольду фон Герлаху от 16 мая 1848 года, там же, I, 182).

В дни своего короткого пребывания в Лондоне изгнаннику пришлось расстаться с этой мечтой. С этого времени прусско-германское взаимодействие стало для него тем механизмом, который позволит сохранить Пруссию и принесет ей статус великой державы. Такая концепция наследника престола не противоречила формуле, которую революция выжала из Фридриха Вильгельма IV против его желания — Пруссия должна раствориться в Германии. На берегах Темзы Вильгельм даже был готов принять концепцию конституции империи, предложенную Дальманом («проект семнадцати»), который он назвал «великим явлением нашего времени», поскольку в этом документе провозглашались принципы, «способные привести Германию к подлинному единству» (Заключение по проекту, 4 мая 1848 года, там же, I, 178f). Все еще приверженный старопрусским взглядам принц под влиянием «разъяснительной работы» посла Бунзена согласился с идеей наследственной имперской монархии при условии внесения поправок в проект Дальмапа: огромное, на первый взгляд, расширение полномочий императора (право абсолютного вето, назначение имперского генералитета), гарантии дальнейшего существования отдельных государств и изменение дальмановской модели верхней палаты в пользу расширения нрав князей. Даже на предложенный Франкфуртским парламентом план избрания императора наследник и его супруга, несмотря на критику в отдельных пунктах, отреагировали вполне благожелательно (во время визита делегации Франкфуртского парламента в Германию 2 апреля 1849 года).

Заинтересованность Вильгельма германским вопросом объяснялась в основном желанием воспользоваться послемартовским вакуумом для усиления позиций Пруссии внутри Германии. В отличие от брата, Вильгельм все дальше уходил от великогерманской традиции Старой империи. В 1849/50 годах он был готов к последнему бою, причем его, в противоположность большинству Франкфуртского парламента, не пугало применение силы: «Тот, кто хочет править Германией, должен ее завоевать — а ля Гагерн здесь ничего не получится. Пришло ли время объединения, знает один лишь Бог, но предназначение Пруссии состоит в том, чтобы возглавить Германию, это предопределено всей нашей историей…» (письмо Нацмеру от 20 мая 1849 года, там же, I, 203). В тот момент это относилось прежде всего к разоружению баденских и пфальцских республиканцев, по со временем такой подход во все большей степени распространялся и на старую императорскую власть в Вене.

Вильгельм поддерживал проект генерала Радовица, католика и главного советника Фридриха Вильгельма IV, при реализации которого в 1849/50 годах с переменным успехом проводилось объединение Северной и Средней Германии под эгидой Пруссии. При этом инициаторы плана не обращали большого внимания на некоторые «слишком демократические элементы» конституции Союза, поскольку были уверены в том, что после завершения объединения смогут внести в конституцию нужные им изменения. Главной для них была реализация якобы исторически обоснованной претензии на руководящую роль: «Историческое развитие Пруссии указывает на то, что она призвана рано или поздно встать во главе Германии» (Заключение от 19 мая 1850 года, там же, I, 250). Однако не приходилось надеяться, что этот план удастся реализовать мирным путем, и когда в связи с конституционным кризисом в Гессене впереди замаячил вооруженный конфликт, Вильгельм не колебался. Получив под свое командование армейский корпус, он был готов ринуться вперед и чрезвычайно огорчился, когда окрик из Петербурга заставил короля отказаться от этой затеи (Ольмюцкое соглашение, 29 ноября 1850 года).

Этот тяжелый эпизод вновь заставил Вильгельма пересмотреть свою политическую модель Германии. В начале 50-х годов он был настроен пессимистично: «Мне кажется, что нам уже не предоставится возможности добиться для Пруссии желанного статуса» (письмо Нацмеру от 4 апреля 1851 года, там же, I, 280). Затем появляются признаки изменения тактики: сближение с Австрией, поиски опоры в умеренном либерализме, ставка на притягательную силу «устремленности Пруссии в будущее». Это вовсе не означало отказа от исходных стратегических целей. 29 декабря Вильгельм писал Бунзену о том, что лишь «временно придется отказаться от территориальных приобретений» (Schultze 1930, I, 197). Однако теперь на первый план вышла необходимость добиться реформы Союза: ставилась задача не вытеснить Австрию из Союза, а усилить положение Пруссии в Союзе, в крайнем случае создать повое объединение наряду с Союзом. Вильгельма прежде всего заботило развитие германской военной исполнительной системы, в которой либо Пруссия вне общей конструкции союзного права получила бы верховное командование над союзной армией, либо командование союзной армией осуществлялось бы на паритетных началах при фактическом разделении, а мелкие и средние государства были бы связаны с Пруссией системой внесоюзных двусторонних договоров по аналогии с таможенным союзом. Переговоры, которые велись во время Австро-итальянской войны 1859 года и в следующем году, показали, что эту идею реализовать не удастся, поскольку на настроения правительств средних государств слишком большое влияние оказывал страх перед Пруссией. Лишь тогда, в декабре 1861 года, Вильгельм вернулся к идее нового объединения, постаравшись поглубже скрыть его военную направленность. На протяжении всего периода «Новой эры» и своего самодержавного правления он пытался найти некий средний путь — не выходя из Союза, не возвращаясь ко временам Франкфуртского парламента, не идя на второй Ольмюц и не стремясь реализовать итальянскую модель, попытаться мелкими шагами изменить политические и военные реалии Союза. При этом он рассчитывал на растущую привлекательность роли Пруссии как защитника и ее экономической мощи.