Чем больше усиливалась власть Вильгельма II, тем сильнее становились опасения окружающих относительно его психической нормальности. Еще в 1891 году португальский дипломат Эса де Кейруш распознал, какую опасность несет в себе личность германского императора: возможно, что Вильгельм действительно мог привести империю к «прекрасным временам», но вероятнее все же была грандиозная катастрофа. «Вильгельм II в буквальном смысле играет в азартную игру жуткими «костями из стали», о которых когда-то говорил Бисмарк», — полагал Кейруш и предсказывал, что этот император либо «с небрежным величием будет из своего берлинского дворца управлять судьбами Европы», либо в один прекрасный день, исполненный меланхолии, сидя в лондонском отеле, «будет разглядывать помятую двойную корону Германии и Пруссии, извлеченную из эмигрантского чемоданчика».

И в Германии широкая публика громко заговорила о том, что император Вильгельм II, похоже, в припадке мании величия возомнил себя Цезарем. Опубликованная в 1894 году маленькая брошюрка историка Людвига Квидде о душевнобольном римском императоре Калигуле немедленно была воспринята как слабо замаскированные нападки на Вильгельма II. И в высших политических кругах Германии было немало людей, высказывавших подобные опасения. Бисмарк утверждал, что намеревался остаться на своем посту «лишь потому, что распознал ненормальное душевное состояние императора» и хотел предотвратить катастрофу империи. Гольштейн жаловался на то несчастливое обстоятельство, что склонность Вильгельма лететь на огонь, подобно светлячку, снова и снова вызывает у немецкого парода ассоциации с душевнобольными королями Фридрихом Вильгельмом IV Прусским и Людвигом II Баварским (с которым он, кстати, тоже был в родстве). Тайный советник упомянул также вывод ведущего лондонского специалиста, согласно которому «неустойчивость нынешнего императора является явным симптомом начальной стадии определенного психического состояния, которое, однако, следует в первую очередь оценивать и лечить не столько психологически, сколько физиологически. И прусский военный министр Бронзарт вынужден был в 1896 году с ужасом констатировать, что «у Его Величества, похоже, не все в порядке». Вскоре по Берлину поползли слухи о том, что союзные князья совместно с рейхстагом намереваются объявить императора душевнобольным и вынудить его к отречению. Когда в 1897 году Вильгельм II публично заявил, что в средние века Вильгельма I причислили бы к лику святых, и при этом добавил, что по сравнению с «Вильгельмом Великим» Бисмарк и Мольтке были не более чем «подручными и пигмеями», то в тысячах немецких семей сложилось убеждение в том, что «высочайший оратор… собственно, уже невменяем». Прусский посланник в Мюнхене так писал о настроениях в Баварии: «Наши многочисленные здешние противники ликуют и втайне надеются на распад империи… Ожесточение достигло доселе небывалых размеров… Многие по секрету говорят, что Его Величество психически болен, даже в прессе появились такие намеки. Я же сам не рискую сказать, что я думаю о Его Величестве… Здесь со всей серьезностью обсуждают возможность государственного переворота в империи». С невероятной прозорливостью граф Монте писал: «Создается впечатление, будто этого господина на какое-то время обуял злой дух, который затмил его разум и толкнул его на речи, до глубины души оскорбляющие нацию».

К этому времени осталось очень мало людей, которых такие предположения еще возмущали, и к ним относился граф Филипп цу Ойленбург, один из ближайших друзей императора. Он писал Бюлову, что говорить о том, что «император перевозбужден или, тем более, ненормален», значит, допускать «чудовищную предвзятость». Прошли годы, и даже Ойленбург вынужден был признать, что с императором не все благополучно. Летом 1900 года он писал Бюлову о страшном приступе ярости, случившемся у Вильгельма II на яхте «Гогенцоллерн»: «Когда Его Величество охватывает ярость, он теряет контроль над собой… Мне кажется, что это состояние очень опасно… и я просто не знаю, что делать». У Ойленбурга сложилось впечатление, «что он сидит на бочке с порохом». Через три года ему довелось увидеть взрыв этой бочки. Ойленбург рассказывал, что на яхте император как будто «блуждал в мире грез» и «его Я все больше превращалось в фантом». Ему хотелось плакать, когда его друг «с искаженным от злости лицом бросался на все новые и новые ветряные мельницы». «Ни о каком самообладании уже не было и речи, писал он канцлеру, — временами кажется, что он потерял последние остатки самодисциплины». И дальше: «Он громко орал, беспокойно озирался, нанизывал одну ложь на другую — все это произвело на меня столь тягостное впечатление, что я до сих пор не могу прийти в себя… Он нездоров, и это — самая мягкая из всех возможных формулировок». Для Ойленбурга стало очевидным, что «имеет место медленное изменение психического состояния нашего дорогого монарха», и он предвидел «полный коллапс», при котором император «погибнет в ужасных конвульсиях». Таким был приговор ближайшего друга.

Непоседливость императора, постоянные напоминания о «полномочиях Божьей милостью», оскорбительные высказывания в адрес «очернителей», осмеливавшихся критиковать его, речи на все мыслимые и немыслимые темы: живописи, богословия, археологии, этиологии, научной политики и т. д. производили тяжелое впечатление на общественность Германии. Пресса рассуждала о «маниакальных состояниях» в Берлине. Макс Вебер писал, что ему кажется, будто Германией управляет «орда умалишенных». Затем последовала и внешнеполитическая реакция: в 1904 году Англия присоединилась к Франции; попытка Германии разрушить этот союз, создав угрозу войны в нервом марокканском кризисе, потерпела жалкий провал на международной конференции в Альхесиросе. В 1907 году, когда Англия заключила формальный союз с Россией, чаша переполнилась.

Вначале пытались искать козлов отпущения. Филипп Ойленбург уже давно не пользовался тем влиянием при дворе, которое у него было в добюловские времена, но в накаленной атмосфере Берлина того времени он и его «либенбергский кружок» были объявлены «злонамеренными советчиками» императора. Он и его друзья были вынуждены пройти через ряд скандальных судебных процессов по обвинению в гомосексуализме. Когда после этого более чем нечистоплотного спектакля в английской газете «Daily Telegraph» появилось «интервью» императора, гнев общественности обратился уже на него лично. Он заверял, что действовал строго в соответствии с конституцией, перед публикацией согласовав текст с канцлером, по содержание интервью было столь оскорбительно для нации и недовольство «режимом личной власти» Вильгельма II было па-столько сильно, что подобные тонкости никого уже не интересовали. Рейхстаг единогласно осудил «импульсивные высказывания субъективизма монарха, излияния эмоций и случайные ассоциации». Бюдов был уже не в состоянии защитить своего императора от бури возмущенной критики. Вильгельм удалился в Донауэшинген, улегся в постель, ни с кем не разговаривал и впал в «большую депрессию». Даже попытка шефа военного кабинета Хюльзен-Хезелера развеселить императора исполнением танцев в костюме балерины завершилась зловещим фиаско: во время исполнения «балета» с генералом приключился инфаркт, и он замертво свалился перед императором.

Наиболее примечательным в этом самом тяжелом конституционном кризисе вильгельмовской империи было то, что подвернувшаяся возможность для изменения системы не была использована. Несмотря на то, что многие отдавали себе отчет в психической и эмоциональной неустойчивости императора, рейхстаг удовлетворился его неопределенными обещаниями в будущем «соблюдать устойчивость политики империи и принципы конституционной ответственности». «Предатель» Бюлов был заменен тугодумом Ботманом Хольвегом, который располагал только внутриполитическим опытом, однако система осталась неизменной, она была лишь частично подорвана кризисом, по все так же катилась навстречу большой катастрофе.

Союзные князья знали истинное положение, но не желали открыто вмешиваться в дела Берлина. Старшая из сестер Вильгельма, Шарлотта, уже давно пришла к выводу, что ее брату место, собственно говоря, в психиатрической больнице. После скандала с «Daily Teiegraph», когда рейхстаг столь жалким образом проявил свою беспомощность, она, будучи «истинной пруссачкой», предприняла попытку установить над Вильгельмом своего рода коллективное регентство во главе с принцем Людвигом Баварским. Она писала своему врачу, доктору Швенингеру: «Я хочу обработать немецких князей таким образом, чтобы они единодушно… явились к императору… и предложили ему свою помощь в интересах империи и от имени их народов на четко определенных условиях. Единство позиции и действий крайне необходимо и, на мой взгляд, является единственным, что еще может спасти ситуацию». Если же князья этого не сделают, то это станет позором для Германской империи и будет означать, что князья недостойны быть правителями. Но ни зимой 1908 года, ни 10 лет спустя, когда крах уже наступил, немецкие князья не попытались установить коллективное регентство. Всем известно, какую цепу пришлось за это заплатить.