В последнее пятилетие перед войной положение и внутри страны, и на международной арене неуклонно ухудшалось. Крупномасштабная финансовая реформа империи провалилась, на выборах 1912 года правые партии потерпели сокрушительное поражение, и социал-демократы стали сильнейшей партией в рейхстаге. Затеяв авантюру с «прыжком пантеры» в Агадир, министерство иностранных дел, возглавляемое Кидерлен-Вехтером, добилось лишь сплочения рядов Антанты против центральных держав, в результате чего позиция третьего партнера, Италии, становилась все более сомнительной. Однако еще более зловещими были неудержимые события на Балканах, которые угрожали существованию габсбургской империи. Однако эти события не привели к появлению даже намека на реформы во внутренней и внешней политике. Из этого следует, что война рассматривалась как нечто само собой разумеющееся.

В последние предвоенные годы правительственная машина Германии уподобилась почти неуправляемой повозке, неудержимо катящейся в пропасть. Уже не было никакого коллективного органа, никакого штаба, который мог бы реалистично оценить возможности и опасности. Повозка немецкого государства сломя голову мчится сквозь бурю, справа и слева воют волки, готовые напасть на лошадей, а на козлах сидят два беззаботных городских франта, имеющие столь же мало понятия о том, как обращаться с лошадьми, как и о местности, по которой они едут. Внутри же сидят господа, в руках которых находятся сильнейшая армия и второй по силе военно-морской флот мира, и эти господа настолько уверены в совершенстве своих стратегических планов, что даже не дают себе труда выглянуть в окно и убедиться в том, что повозка катится все еще по правильной дороге. Поэтому никто не смотрит на предупредительные знаки и не слышит тревожных криков соседей. В повозке находится также верховный главнокомандующий. На нем великолепный мундир, вид у него очень воинственный, но он не уверен в себе, смущен, растерян, и все же его постоянно тянет на грубые, агрессивные действия, которыми он пытается прикрыть свой страх и подтвердить свое мужество и авторитет. Агрессивность приобретает параноидальный характер лишь тогда, когда высочайшее лицо чувствует себя обиженным, когда оно ощущает угрозу ущемления своего неустойчивого самолюбия.

Весной 1912 года британское правительство направило в Берлин министра обороны лорда Халдейна с предложением замедлить убийственную гонку военно-морских вооружений. Вильгельм II запретил и канцлеру, и государственному секретарю министерства иностранных дел встречаться с лондонским парламентером. Император и адмирал Тирпиц в грубой форме отвергли предложение о переговорах, а в заключение император заявил: «Мое терпение и терпение немецкого народа иссякло». Полгода спустя возникло впечатление, что Австрия и Германия могут поддаться искушению использовать Балканскую войну как повод для нападения на Францию и Россию, и тот же Халдейи торжественно объявил послу Германии в Лондоне, что Англия не потерпит немецкой гегемонии в Европе и выступит на стороне Франции. Англия, таким образом, просто заявила о своих интересах, но император Вильгельм II воспринял это как «воинственный вызов». Дни напролет он бушевал от ярости. Вот что написал он государственному секретарю: «В борьбе за существование в Европе, которую будут вести германцы (Австрия, Германия) против романцев (галлов) и поддерживаемых ими славян (Россия), англосаксы встанут на сторону славян». Он непрерывно бушевал по поводу предстоящей «расовой битвы» и «последнего сражения между славянами и германцами», в котором «англосаксы будут на стороне славян и галлов». Причиной этого, по его мнению, была «завистливость» и «страх перед тем, что мы слишком вырастем», со стороны этого «торгашеского народа». Наследнику австрийского престола он написал, что заявление Халдейна было «истинно английским», то есть «исполненным яда, ненависти и зависти», направленных против хороших отношений между Австрией и Германией. Принцип «balance of power» (равновесия сил) является «чепухой», которая превратит Англию «в нашего вечного врага». Вот что дословно написал император на полях одного из документов: «Лишь потому, что Англия слишком труслива для того, чтобы открыто бросить Францию и Россию на произвол судьбы, слишком нам завидует и ненавидит нас, другие державы лишаются права защищать мечом свои интересы».

В таком возбужденном состоянии верховный главнокомандующий 8 декабря 1912 года созвал своих «верных сподвижников из армии и флота» на «военный совет» для того, чтобы по всей форме обсудить с ними наилучшее время и наилучший метод развязывания войны против мировых держав — Англии, Франции и России. Лично он выступал за немедленное начало войны: по его мнению, Австрии нужно было «как следует» нажать на Сербию. За этим последовало бы объявление войны со стороны России, что позволило бы Германии «со всей яростью вести войну против Франции», «Подводная война» и «минная война на Темзе» должны были удержать англичан от вмешательства в события на материке. Начальник генерального штаба фон Мольтке также считал, что большая война «неизбежна, и чем раньше она начнется, тем лучше», по полагал, что до ее начала «следует лучше обеспечить народный характер войны против России» в немецкой прессе. Один из высших адмиралов, также присутствовавший на этом «военно-политическом совещании», Георг Александр фон Мюллер, выразил в своем дневнике недовольство подобной нерешительностью. Он полагал, что народная поддержка большой войны была бы и так обеспечена, если бы «России, или Франции, или обеим сразу был предъявлен ультиматум, который обосновал бы паше право на войну». Однако решительный поворот в ходе совещания внес адмирал фон Тирпиц. Он довел до сведения участников, «что военно-морской флот был бы заинтересован в том, чтобы передвинуть начало крупномасштабных военных действий на полтора года», то есть до лета 1914 года!

Когда полтора года спустя в Сараеве прозвучали выстрелы сербского студента, оборвавшие жизнь наследника австрийского престола, «терпению» германского императора вновь пришел конец. «С сербами пора разобраться, и как можно скорее», — прокомментировал он доклад, поступивший из Вены. Действуя под лозунгом «Теперь или никогда!», Вильгельм дал указания военным, министерству иностранных дел и австрийскому руководству, которые послужили началом кризиса, подобного Тридцатилетней войне XX века. Был ли еще во всемирной истории случай, когда столь трагическое решение было принято со столь преступным легкомыслием?

Конечно же, решительность императора в дни июльского кризиса была столь же неустойчивой, как и его характер в целом. Вскоре канцлер Бетман Хольвег обратился к императору, заклиная его проявить хотя бы внешнюю сдержанность и не бить в военный барабан столь же громко и отчаянно, как это делал наследный принц. Тут же последовали жалобы на непоследовательность верховного главнокомандующего со стороны военных. Кризис был позади, и армии в полной боевой готовности уже сосредоточились на границах Франции, Бельгии и Люксембурга, но последнее «да» отсутствовало — император в очередной раз «занервничал». В этот момент дело взяла в свои руки императрица, которая «надавила» на супруга, апеллируя к его мужской гордости: «Теперь нам ничего не осталось кроме войны, и мой муж, и шестеро моих сыновей пойдут на поле браки». Это сразу положило конец нерешительности императора. 30 июля после ужина в Новом дворце шеф гражданского кабинета отметил в своем дневнике «очень воинственное настроение» всей высочайшей семьи.

В таком настроении воинственной экзальтации Вильгельм II произнес в своем обращении к нации 4 августа 1914 года слова, соответствовавшие его фантастическому представлению о своей миссии вождя, которым суждено было сыграть важную роль в грядущей, еще более трагической дезориентации немецкого парода: «Я больше не знаю никаких партий, я знаю только немцев!» (Бурные аплодисменты, переходящие в овации!)

В этот звездный час Вильгельма II на его царствование и на Германию опустилась ночь. Император впадал в депрессии, от которых он уже полностью никогда не смог избавиться. В отличие от Николая II он ни разу не пытался взять военное командование напрямую в свои руки. Наоборот, армия чем дальше, тем больше отбирала у него властные полномочия, а в 1916 году вообще была установлена «тихая диктатура» Гинденбурга и Людендорфа. Иногда Вильгельм проявлял вспышки дикой агрессивности, как, например, в сентябре 1914 года, когда потребовал уморить голодом 90 тысяч русских военнопленных. В отношении политических целей войны он обычно поддерживал аннексионисткие планы военных против более умеренного Бетмала. Он, правда, после длительных колебаний подписал злосчастный приказ о начале неограниченной подводной войны, который спровоцировал вступление в войну США. В «пасхальном послании» 1917 года император, вопреки настойчивым требованиям канцлера, дал лишь весьма туманные обещания в отношении реформы прусского избирательного закона. В июле 1917 по ультимативному требованию военного командования Бетман Хольвег был отправлен в отставку.