Автор этого документа, равно как и его читатель, разумеется, знали, что «участие» Испании в Мюнстерских трактатах вплоть до октября 1648 года было следствием требования императора, которое Франция никогда не признавала для себя обязательным. Столь же хорошо им было известно, что осенью 1648 года Траутмансдорф советовал императору совершить немыслимое — подписать документы без испанского кузена и принять пункт, запрещающий участие в испанских делах и помощь Бургундии. Фердинанд III последовал этому совету. Подпись императорского посла под Instrumentum Paris Monasteriense документально подтвердила перед всем миром разделение domus Austriaca. Как же обосновал император подобное решение?

Все аргументы «за» и «против» этого решения содержатся в подробной памятной записке, составленной комитетом из пяти членов Тайного совета под председательством Траутмансдорфа 14 сентября 1648 года. В этом документе, лишенном всякой патетики и исполненном беспощадной и трезвой логики, на основе анализа военно-политического положения делается следующий вывод: в данном конкретном случае какая-либо лучшая альтернатива отсутствует. Любое иное решение было бы еще хуже и для династии в целом, и для императора, и для Испании (Ruppert, Wiener Archivalien). Выдвинув антииспанские требования, Франция смогла перетянуть на свою сторону всю империю, включая Баварию и Кельи, последних союзников императора. Из этого и следовало исходить. Император мог лишь сказать «да» или «нет» мирному договору. Если он не подписывал договор, то оставался в одиночестве: «В этом случае Вы проиграете: потеряны будут не только эти земли [наследные австрийские владения], но и престол императора et omnis spes successionis (со всеми вытекающими отсюда последствиями), чем… испанской короне будет оказана лишь плохая услуга, а на Ваше величество и на Ваших потомков ляжет irreparabile damnum (вечное проклятие)». Юридически император не имеет по отношению к Испании никаких обязательств, «никакого иного обязательства… кроме interesse commune domus et nexum sanguinis (общих интересов семьи и кровных связей), и Ваше величество последует этому обязательству в том, что не совершит и не позволит совершить ничего такого, что бы принесло Вам или Испании больше вреда, чем пользы». С этой точки зрения, то есть с точки зрения интересов собственно габсбургских государств, Вестфальский мир должен быть оценен весьма положительно. «Pro praesenti statu (с учетом сложившегося положения вещей)» этот мир «не является ни плохим, ни позорным», это «вполне приемлемый мир»: этот мир закрепил перераспределение собственности в Богемии после 1620 года и провозгласил его irrevicabilis (не подлежащим пересмотру), он узаконил конституционное устройство Богемии, введенное в 1627 году, и окончательно освободил Верхнюю Австрию от тринадцатимиллионной баварской ипотеки. Это были зримые преимущества, которыми стоило дорожить, даже «sine utilitate Hispanica» (без учета испанских интересов).

В конечном счете, император согласился с Мюнстерским мирным договором, исходя из выгоды собственного государства и собственной ветви династии. Эти соображения заставили его вопреки собственной воле и собственным чувствам подписать пункты, касавшиеся Испании. Он делал ставку на будущее. Мир сделает его сильнее, а там будет видно. «Время даст в руки Вашего величества те средства, которые позволят оказать действенную (cum efficacia) помощь Испании», — говорится в экспертном заключении от 14 сентября. Но разве этот договор юридически не связывал руки императору? Тайные советники уделили внимание и этому аргументу и тут же высказали идеи о том, как в дальнейшем можно будет нужным образом интерпретировать и обойти соответствующие пункты, причем сделали это в духе «макиавеллизма высшей пробы» (Ruppert, 353). Я не считаю возможным присоединиться к такой оценке, но несомненно то, что ими при этом двигали (по меньшей мере, чисто теоретически) побуждения, находящиеся на грани общепринятой морали. В 1648 году никто в Вене не собирался рассматривать запрет на помощь Испании как нечто обязательное в долговременном плане. Уже в 1656 году императорская армия была направлена в Милан. Когда во время выборов императора в 1657/58 годах французская дипломатия попыталась обвинить венский двор в вероломстве, австрийские дипломаты очень неплохо защищались от этих обвинений, прибегая как к историческим, так и к метаисторическим аргументам. При этом австрийцы напирали на то, что на мирном конгрессе не был и не мог был быть вынесен абсолютный запрет на помощь Испании. Тот факт, что Фердинанд III все же заключил Весьфальский мир, на какое-то время омрачил его отношения с Мадридом, но время это было весьма коротким.

После подписания Мюнстерских договоров военные действия сразу же повсеместно прекратились. Император добился того, что шведская полевая армия в декабре 1648 — январе 1649 года покинула Богемию. Это было большим политическим успехом. То, что основная масса шведских войск покинула свои квартиры, означало, что установились «нормальные» мирные условия, если не считать, что в отдельных населенных пунктах Богемии, Моравии и Силезии (прежде всего в Глогау) были оставлены шведские гарнизоны. Согласно мирному договору, и эти войска, если они не были расквартированы на территории, принадлежавшей их государю, должны были быть отведены на соответствующие территории и распущены после выплаты им жалования. Фактически же эти вооруженные формирования, состоявшие преимущественно из наемников, численность которых достигала в конце 1648 года 150–200 тысяч человек, оставались в местах своего расквартирования еще почти два года. Поэтому для очень многих людей «состояние мира» как общественная реальность наступило лишь в 1650 году, поскольку для гражданского населения бедствия Тридцатилетней войны были связаны, собственно, не с военными действиями как таковыми, а с передвижением войск и прежде всего с гарнизонами и постоем иностранных солдат.

И в сфере высокой политики конец войны наступил только в 1650 году. Положения об исполнении мирных договоров были отработаны недостаточно четко. Они не обеспечивали достаточных гарантий для шведского военного командования. Эти гарантии были созданы лишь на базе Нюрнбергских договоров от 26 июня 1650 года (со Швецией) и 2 июля 1650 года (с Францией). Лишь теперь война по-настоящему окончилась и в политическом смысле. До этого момента не раз казалось, что в любой момент может вспыхнуть вооруженная борьба. Несмотря на все увертки и обманные приемы, которые применили шведы и прочие высокие договаривающиеся стороны при заключении этих трактатов, они были искренне заинтересованы в том, чтобы корректно выполнять условия мира. При императорском дворе вовсе не всегда были уверены в доброй воле шведов, но император очень мало что мог противопоставить политическому могуществу шведского генералиссимуса Карла Густава, пфальцграфа Цвайбрюккенского (1622–1660), который уже в то время был наследником шведского престола и «наследным князем», а в 1654 году стал шведским королем. Поэтому позиция делегации императора на Нюрнбергских переговорах оказалась весьма слабой.

Еще в мае 1648 года во время Вестфальского конгресса курфюрст Майнцский отобрал у делегации императора право дипломатической инициативы по внутриимперским делам, что, собственно, было конституционной революцией. Субъекты империи почти в ультимативном порядке вынудили императора подписать мир. Это не могло не сказаться на репутации императора. Этот процесс падения не прекратился и во время Нюрнбергских переговоров. Конец столь долгой войны совпал с моментом резкого падения авторитета императора в империи.

Причина этого состоит, несомненно, в реальном безвластии императора, а не в том изменении и ослаблении его конституционного положения, которое произошло после подписания Вестфальского мира. Однако эту утрату полномочий не следует оценивать по масштабам политической и бюрократической организации государств XIX и XX века. Империя была и оставалась архаичной общностью, в которой публичное право (ius publicum) было прежде всего ленным правом, а ее конституционное устройство ни в коей мере не исчерпывалось теми писаными фундаментальными законами, которые были изданы в период с 1356 по 1648 год. Это право в значительной степени и дальше основывалось на неписаных обычаях. Прежде всего это относится к положению императора. Вестфальские мирные договоры не содержат описания или тем более перечисления «полномочий» главы империи. Осенью 1645 года такие попытки предпринимались, по представители императора сумели успешно их отклонить, в чем нашли поддержку со стороны субъектов империи. Таким образом, задачи и полномочия императора не были зафиксированы, а следовательно, и ограничены, подобно тому, как обязанности и полномочия субъектов империи были расписаны в статье VIII § 2 IPO[7]. Мирный договор (VIII § 3 IPO) содержал, правда, поручение ближайшему рейхстагу принять решения относительно постоянного урегулирования вопросов, связанных с выборами римского короля, с текстом постоянной избирательной капитуляции императора и с процедурой объявления императорской опалы, а также но ряду других важных политических и юридических моментов (положение об имперских округах, порядок налогообложения, организация полиции, порядок действия имперских депутаций, мораторий по долгам частного права и др.). Казалось бы, такие действия должны были повлечь за собой существенное и с точки зрения теоретической юриспруденции устойчивое ограничение полноты власти (plentitudo potestatis) императора. Однако в дальнейшем были реализованы лишь решения о составе имперских депутаций и об урегулировании долгов, все остальные пункты остались на бумаге. В долговременном плане это вполне устраивало императора и означало, что все и дальше будет, оставаться по-старому.