Однако ситуация мосле победы над Наполеоном настоятельно требовала установления новых отношений во всем германском пространстве. Пробудившаяся национальная идея сделала Франца в глазах общественного мнения германским императором, одержавшим победу на поле брани. Франца I, впервые за много лет вновь вступившего на землю Германии, повсюду встречали восторженные толпы. Во Франкфурте его ждал такой триумф, что Меттерних писал: «Просто невозможно себе представить, каким был этот въезд императора в город — обе коронации просто ничто но сравнению с ним» (Rößler, II, 165). В идеях, занимавших политиков и публицистов того времени, император занимал весьма значительное место и как институт, и как личность. Сюда следует отнести планы восстановления Старой империи и последующей ее реформы. Это предполагалось осуществить на том основании, что в 1806 году империя юридически не перестала существовать (такого мнения придерживался курфюрст Ганноверский, он же король Англии), или на том основании, что, как полагали барон фон Штейн в 1812 году и 29 князей, подписавших совместное воззвание в 1814 году, имело место всего лишь кратковременное междуцарствие, никак не препятствующее возрождению новой империи в форме национального или федеративного государства, которому, естественно, понадобится император. Однако между личностью и институтом порой могут возникать весьма серьезные противоречия, что весьма ярко иллюстрирует эволюция взглядов того же Штейна: в 1809 году он видит в лице Франца главного защитника, от имени которого можно вести борьбу за освобождение Германии, в 1811-м он еще доверяет императору, но уже в июле 1813 года Штейн считает, что Франц слаб и запуган, его нерешительность и бездействие наносили вред планам царя, и лишь усилия царя и безрассудство Наполеона заставили австрийского императора все же вступить в войну (Stein, III, 163, 578, IV, 201, 202, 233). И гем не менее император, который «на протяжении 23 лет, несмотря на все разнообразнейшие события, с непоколебимой настойчивостью и упованием на Бога отстаивал дело империи и порядка» (там же, V, 315), и для Штейна остался элементом возрождения Германии, который не мог быть просто так обойден.

Вопрос о будущем устройстве Германии — быть ли ей унитарным национальным государством, федерацией или конфедерацией государств — не стоял перед Францем в практическом плане. Несмотря на то, что Англия до 1814 года оставалась на позиции восстановления империи, сам ход исторических событий определил другой выбор: Германии предстояло стать конфедеративным образованием, ведущую роль в котором будут играть Австрия и Пруссия. Это было записано в договоре между Австрией и Пруссией от 1807 года, впоследствии повторено в Тенлицком договоре между теми же державами в 1813 году, в договорах о присоединении прирейнских государств и в Парижском мирном договоре 1814 года. Отход от этой линии означал бы не только радикальный поворот во внешней политике Вены, но и, скорее всего, неизбежную войну с неизвестным исходом. Политика Австрии, которую многие поругивали за ее якобы антигерманскую направленность, стала залогом перехода рейнских государств на сторону союзников без боя. Эта политика способствовала прекращению соперничества между Австрией и Пруссией, благодаря которому стало возможным порабощение Европы Наполеоном. И, наконец, благодаря этой политике Австрия смогла занять доминирующее положение в Германии, хотя юридически не приняла на себя ответственности за Германию (Srbik, I, 195f.). Перед Францем стоял единственный вопрос: для чего принимать титул римско-германского императора, высший из существовавших в христианском мире — для того, чтобы, используя максимум предоставленных императору прав, создать юридическую базу для преобразования Германии, или ради того, чтобы спасти честь и величие самого титула и связанные с ним великие традиции.

Есть основания полагать, что император испытывал мучительные колебания, хотя Меттерних в своих мемуарах утверждает обратное. По словам тот же Меттерниха, мысль об этом была у всех на устах, и после Битвы народов под Лейпцигом никто не удивился, если бы Франц вновь возложил на себя корону Священной Римской империи. Здесь могли сыграть свою роль и позиция Англии, и требование папы о восстановлении империи, и, не в последнюю очередь, потрясший Франца до глубины души энтузиазм населения Южной Германии, которое приветствовало императора на его пути из Парижа в Вену. Он был уверен — и для такой уверенности были все основания — в том, что симпатии парода Германии на его стороне. Это четко выразилось во время саксонского кризиса, когда на Венском конгрессе он заявил представителям имперского рыцарства: «Королю Саксонии его страна будет возвращена, иначе стрелять уже буду я, и народы Германии пойдут со мной» (Tagebuch Stein, V, 353f.). Однако в действительности у него не было возможности принять старую корону, да если бы и была — что бы это ему принесло, кроме старых проблем: бесконечную стражу на Рейне против французов, вечную свару с князьями, бессилие исполнительной власти? Национальный подъем в ходе освободительных войн и так уже поставил под вопрос существование наднационального государства Габсбургов, и союз с националистическими силами сразу бы возвысил нацию над государством. Энтузиазм и овации очень нравились Францу, но подобные решения были для него политически абсолютно невозможны, о чем можно судить по двум его устным высказываниям, приведенным ниже (при оценке этих высказываний следует проявлять большую осторожность, но они вполне характеризуют его чувства и осмотрительность позиции). По вопросу «старая или новая империя» он высказался так: «Если они хотят сделать меня тем, чем я был раньше, то покорнейше благодарю — если же они хотят меня сделать чем-то другим, то любопытно, как это у них получится» (Oncken, Revolution, II, 898). Относительно же того предмета, который единственно представлял для Франца интерес, то есть принятие титула, Меттерних в 1855 году приводит следующее высказывание императора: «Я не буду подчиняться германскому императору, а сам я не создан для того, чтобы стать новым императором. Князья и их народы будут противниками такого императора и станут плести против него политические интриги. Я не в состоянии принять командование над такой компанией» (Historische Zeitschrift, 58, 1887, 382).

Однако на Венском конгрессе 1814/1815 годов Франц, несмотря на отказ от императорской короны, весьма заинтересованно участвовал в обсуждении вопросов, касавшихся Германии, о чем свидетельствует, например, его активное вмешательство в решение саксонского вопроса, когда он намного жестче, чем Меттерних, потребовал сохранения хотя бы части этого королевства вопреки прусскому аннексионизму, с учетом, естественно, соображений о будущем Польши. Первое место при обсуждении различных вопросов занимали, разумеется, интересы его монархии, ее сохранения и возможного увеличения ее территории. Вынужденный отдать Бадену всегда тяготевшую к Габсбургам область Брайсгау, он воспринял эту потерю так, как если бы лишился части собственного тела. Однако прежде всего он боролся за Зальцбург и Инфиртель и требовал, чтобы Бавария отдала эту область до последней деревни, и с огромной неохотой согласился на демаркацию по Зальцахской линии. Спор о Зальцбурге привел к кризису в отношениях между императором и Меттернихом, в результате которого Франц принял чрезвычайно важное решение. Меттерних хотел, возможно, под влиянием Штадиона, сохранить для Австрии не только Брайсгау, но и левобережный Пфальц, Майнц и Ландау, оккупированные австрийскими и баварскими войсками, с тем, чтобы обеспечить равновесие с Пруссией на Рейне, однако венская военная верхушка сумела убедить императора в том, что со стратегической точки зрения единственно приемлемой является граница но Инну и Зальцаху. Это решение, которое Франц провел в жизнь, несмотря на протесты Меттерниха, безусловно, было ошибочным с точки зрения политического замысла Меттерниха, согласно которому необходимо было установить контроль над Германией. В этом сказалось различие между политическими концепциями Меттерниха и императора. Основное направление в политике Меттерниха было связано с формированием Германского союза, общее управление которым должно было быть возложено на австрийского императора. Однако эта проблематика для Франца являлась второстепенной, и он практически не принимал участия в конкретной работе но подготовке конституции и в борьбе за юридические акты Союза.