– Порой чартисты кажутся отчаянными ребятами, но только порой – пока дело не доходит до дела. А уж эта вера в мирную революцию – она просто наивна. Вам, то есть чартистам, придется еще не один год собирать митинги, пока в парламенте прочитают первый пункт из народной хартии.

– Послушайте, а как вы догадались об этом? – Гарни даже подскочил.

– О чем?

– Я как раз сегодня точно эти слова говорил в редакции, когда ругался с нашими сонными мухами! Неужели вы сами дошли до этого?

– Дойти не так-то и трудно. И что еще меня удивляет – теоретическая ограниченность многих ваших людей.

– То есть как это – ограниченность? Тут я с вами не согласен.

– Во многих ваших требованиях, вы простите, что я говорю ваших, так вот, во многих требованиях нет полета мысли, они чересчур приземлены. Коммунизм – единственно возможный вид разумного государства. Это доказала современная немецкая философия, и любые требования должны исходить от этой мысли.

– Наши социалисты говорят об этом. Читали, конечно, Оуэна?

– Читал. И вам было бы неплохо соединиться с ними. И у вас и у них цели общие, только разные пути.

– Среди них есть неплохие парни, и мы с ними часто сотрудничаем. Только жаль, что они против политического движения. А уж о революции с ними лучше и не заговаривай.

К ним подошел официант, на маленьком подносе принес новый кофе для Гарни и новое пиво для Энгельса.

– Знаете, Энгельс, так интересно я давно уже ни с кем не говорил. У вас ко всему подход свежего человека. И видно, что вы об этом много думаете. Вы бы написали статью о социалистическом движении на континенте…

– Как раз этим и занимаюсь сейчас. Познакомился с людьми из «Нового нравственного мира» и пишу для них именно такую статью. И недавно я пришел к довольно неожиданной мысли… Вам это интересно? – перебил себя Фридрих.

– Еще как!

– Каждая страна, я имею в виду Германию, Францию и Англию, пришла к идее коммунизма по-своему. Германия – через философию, так сказать, теоретически. Французы – те политическим путем убедились, что сами по себе требования политической свободы и равенства – недостаточны. Для справедливой жизни этого мало.

– Ну, а мы – мы пока практики, так я понимаю? – Гарни рассмеялся.

– Да, вы обратились к коммунизму от практической жизни, вас заставило быстрое обнищание рабочих.

– А ведь вы, пожалуй, правы, хотя я никогда не задумывался об этом, – с удивлением проговорил Гарни. – Я впервые столкнулся с социалистическими идеями мальчишкой, отец мой, моряк, отдал меня в ученики в типографию. Я набирал статью Оуэна и сопоставлял ее со своей жизнью.

– Мне говорили, вы и в тюрьме успели посидеть? – с уважением спросил Фридрих.

– Верно говорили. Несколько раз сажали за продажу запрещенных газет рабочим.

Они вышли из кабачка, с полчаса еще проговорили, прохаживаясь по улице.

– Вы сейчас ругали нас, чартистов, за веру в мнимую победу народной хартии, – раздумчиво говорил Гарни. – Так оно и было семь лет назад, когда писались эти шесть пунктов. Тогда казалось просто – будет равное избирательное право и власть сразу перейдет к рабочим, ведь нас же больше, чем аристократов и буржуа. И все время надеялись – победа завтра, ну еще чуть-чуть, и она придет. И ведь так хочется обойтись без пролития крови! А сейчас, вы знаете, что мы написали на членских карточках «Лондонской демократической ассоциации»?

– «Тот кто не имеет меча, пусть продаст свою одежду и купит его», – процитировал Фридрих.

– В чартистском конвенте я как раз и выступаю не только за стачки, но и за вооруженное восстание.

– Иначе бы я и не приехал знакомиться с вами.

– Да и я бы не стал прогуливаться по улице, когда мне давно пора быть в редакции, если бы вы думали иначе. Здорово, что и на континенте есть люди, думающие так же, как мы. Честно говоря, мы об этом лишь догадываемся.

– Потому я и пишу свою статью.

В квартире были Мери, Фридрих и Веерт.

Веерт кончил читать и отпил немного вина.

– Георг, милый, да вы хоть понимаете сами, какой вы талантливый поэт!

– Да бросьте, вы просто преувеличиваете, Фридрих. Эти стихи и написал еще в Германии, как раз перед отъездом в Англию, и назвал их «Рейнские виноградники».

– Неужели не пытались напечатать их?

– А зачем? Главное, что они есть, а к славе Фрейлиграта я не стремлюсь. Да и где сейчас напечатаешь их? «Рейнская газета» закрыта, «Ежегодники» Руге – тоже.

– Кстати, мне пишут, что Фрейлиграт стал задумываться; я уверен, что он скоро будет среди тех, кто думает, как мы.

Веерт сложил листок со стихами вчетверо и собрался убрать его и карман.

– Георг, вы могли бы подарить мне это стихотворение?

– Конечно, буду рад. У вас оно хотя бы сохранится, а я-то его уж точно потеряю.

Фридрих бережно взял листок.

– Хорошо, хоть в Швейцарии держится Фребель. Прежде он издал мою статью о прусском короле, а сейчас к нему перешел «Швейцарский республиканец». Вся остальная свободная печать порушена.

– И он наряду с другими «превосходными политическими писателями» пригласил и вас?

– Как вы узнали? – удивился Фридрих.

– Из той самой газеты Фребеля.

– Я написал для него большую статью. Назвал, конечно, «Письма из Лондона», хотя, говоря по правде, все написано здесь, в Манчестере. И многое – благодаря Мери. Это она ткнула меня носом в жизнь рабочих. – Фридрих принес из кабинета несколько страниц и прочитал их по-английски, чтобы и Мери поняла тоже: – «…В Англии наблюдается тот замечательный факт, что чем ниже стоит класс в обществе, чем он „необразованнее“ в обычном смысле слова, тем он прогрессивнее, тем большую будущность он имеет. В общем, такое положение характерно для всякой революционной эпохи… Но, пожалуй, никогда еще предзнаменование великого переворота не было столь ярко выраженным, столь резко очерченным, как сейчас, в Англии…» Короче, Георг, за эти месяцы я понял кое-что важное.

– Я как раз тоже об этом задумываюсь. – Веерт посмотрел на Мери и, неожиданно улыбнувшись, вынул из кармана новый листок бумаги. – Хотите послушать еще одно стихотворение? Не знаю, поймет ли его Мери…

– Я учу немецкий язык, – сказала Мери по-немецки.

– Тогда начинаю. Думаю, кое-кто увидит здесь себя. – И Веерт начал читать:

Веерт взглянул на Мери. Та от смущения опустила голову и смотрела в пол.

– А сейчас достанется одному нашему знакомому джентльмену. – Веерт подмигнул Фридриху и стал читать дальше:

А конец такой, если вам не надоело: