– В О’Коннеле Мери уже разочаровалась, – сказал Фридрих, – а за стихи – спасибо, Георг.

– Я-то под вашим руководством в нем разочаровалась, а многие ирландцы верят в О’Коннела, как в бога.

– Я как раз написал о нем в той статье для «Швейцарского республиканца». С одной стороны, он делает вид, что борется за освобождение Ирландии, а с другой – предлагает британскому правительству с помощью ирландцев подавить в Англии рабочее движение. И стоит в Ирландии победить революции, как буржуа вроде О’Коннела мгновенно обанкротятся, – это они ясно понимают.

Они проговорили весь вечер, а потом как и обычно Веерт заспешил на поезд, и через несколько часов ночной езды он был уже в Брэдфорде, а утром, как всегда, отправился на фабрику.

Своими строчками: «Ей о любви твердил, как мог, верзила бородатый…» – Веерт поразил сразу несколько мишеней.

Нет, о любви Фридрих не твердил. Между ним и Мери все было неясно, зыбко. Чаще Мери приходила к Фридриху сама. И она не терпела навязывания чужой воли. Первое время Фридрих еще спрашивал:

– Когда вы придете, Мери?

И всегда получал одинаковый ответ:

– Приду, когда захочу и смогу.

И в те же первые месяцы знакомства, когда у них зашел шутливый разговор о замужестве, Мери сказала с жалостью о подруге:

– Бедняжка, вы представляете, она вышла замуж за англичанина!

– Что тут страшного, ведь тот англичанин – наверняка человек хороший.

– Человек-то он хороший. Но ей пришлось из католичества перейти в англиканскую церковь, я вот о чем. Я-то ее понимаю, от любви что не сделаешь, а другие ирландцы будут ее презирать.

Фридрих знал, что многие ирландцы держатся за католическую церковь, чтобы хоть в этом быть независимыми от англичан.

– Но я ведь тоже протестант, хотя и не хожу в кирху. Меня на днях спросил приятель Эрменов, какого я предпочитаю слушать проповедника по воскресеньям. А я сказал, что в воскресенье предпочитаю утреннюю прогулку по лугам. Приятель удивленно поднял брови и проговорил: «К какой интересной секте вы принадлежите!» Он даже представить не может человека, который не нуждался бы в боге.

– Вы ведь не пойдете из-за меня в церковь менять свое протестантство на мое католичество?

– На смерть из-за вас пойду. А в церковь – надо ли?

– Видите, и мне тоже – не надо. По крайней мере, мы оба знаем, что брак между нами немыслим, и можем жить спокойно.

– Напрасно вы говорите, что лишь в Англии есть сознательные пролетарии, – сказал при встрече Гарни. – Будете в Лондоне, отыщите «Просветительное общество немецких рабочих» и найдете там своих соотечественников. Они работают уже больше трех лет.

Об этом обществе Фридрих слышал и в журнале «Новый нравственный мир». Об обществе он прочитал и в журнале, который издавал в Швейцарии Вейтлинг.

Иногда Фридрих ездил по делам фирмы. Летом 1843 года ему повезло – подвернулась поездка в Лондон.

На городской окраине он отыскал небогатый особняк. Рядом находилась мастерская бочара, и подход к дому был заставлен свежими, блистающими белизной бочками.

Фридрих прошел по коридору между бочек, вошел в дом.

Он сразу попал в библиотеку с небольшим читальным залом.

– Что вам угодно, сударь? – спросил по-немецки богатырь лет тридцати, поднявшийся навстречу из-за стола с газетами. – Мы уже закрываемся. Но если вы хотите познакомиться с газетой…

– Можно и с газетой. Но еще больше я хотел бы познакомиться с человеком по имени Карл Шаппер. И я догадываюсь, что это вы.

– Тогда я могу назвать и ваше имя. Вы – Фридрих Энгельс, мне писал о вас Гарни.

– Надо приехать в Лондон, чтобы встретить своего соотечественника и единомышленника.

– Соотечественника – не знаю, а единомышленника сегодня в Лондоне и Париже встретить проще, чем в Берлине… Меня ждет мой друг, Иосиф Молль, если хотите, пошли к нему вместе. – Шаппер оглядел модную одежду Фридриха. – Правда, боюсь, что ваш костюм испугается его хибары.

– Моему костюму неплохо живется и в ирландских кварталах, – ответил Фридрих.

– Ого! Ирландские кварталы – неплохая рекомендация любому костюму.

Так, перешучиваясь, они пошли к дому Иосифа Молля.

– Раз уж вы пришли с нами знакомиться, то давайте я в две минуты расскажу вам о себе. А потом о себе – вы. Подходит?

Фридрих согласился.

– Мой отец был сельским пастором, но дело не в этом. Я немного поучился в лесном университете, но дело опять же не в этом. А в том, что десять лет назад мы пытались штурмовать полицейскую часть во Франкфурте. Слыхали об этом восстании?

– Кое-что слышал.

– Мы надеялись, что за нами поднимется Южная Германия, но Германия не поднялась, а я три месяца отсидел в тюрьме. И еще хорошо отделался.

– Я слышал, вы и в Савойском походе участвовали?

– Это уже на другой год. Отправились из Швейцарии в Савойю. Думали поднять восстание в Северной Италии. Крестьяне нас не поняли и не поднялись, а я опять засел в тюрьму, уже на шесть месяцев… О «Молодой Германии» слышали? – спросил он вдруг.

Фридрих даже вздрогнул от неожиданности. Он давно уж не вспоминал Гуцкова.

– Я не о литераторах, – Шаппер остановился. Дорогу им преграждала повозка, груженная овощами. – И что это он по-дурацки так ее поставил, – проворчал Шаппер, поднатужился, приподнял повозку и переставил ее на другое место. – Так вот, я о тайной группе в Швейцарии. Мы ее так назвали. А Гуцков уж появился потом и спер наше название. Я привлек в «Молодую Германию» многих немецких ремесленников. Потом, когда из Швейцарии меня турнули, ходил пешком по Франции, Бельгии. Лесничим был, бочаром был, варил пиво. А в Париже вступил в «Союз отверженных», слышали о такой организации немецких эмигрантов-рабочих? Ну, двенадцатого мая в тысяча восемьсот тридцать девятом году мы устроили восстание вместе с французскими братьями, думали, Париж поддержит. И опять же, парижский народ почему-то не поддержал, а я на семь месяцев засел в тюрьму Консьержери.

– После этого Англия? – спросил Фридрих.

– Верно. У друзей моих жизнь мало чем отличается. А здесь мы пожили месяц и стали организовывать наше «Просветительное общество». У нас и лекции читаются, и даже есть гимнастический зал… А теперь рассказывайте о себе вы, – предложил Шаппер. – Хотя, постойте, мы как раз подошли к хибаре Молля. Сейчас выпьем чаю, а вы и расскажете нам троим.

– Двоим? – переспросил Фридрих.

– Троим. Еще Генрих подойдет, тоже наш друг.

Иосиф Молль жил в покосившемся одноэтажном каменном доме. Стена дома заметно осела, и не только окна располагались здесь косо, внутри тоже все стояло под уклоном. Лишь часы на стене висели прямо. Часов в комнате было несколько, а передняя каморка – та вся была уставлена часами и механизмами к ним.

– Молль у нас часовщик, – объяснил Шаппер, – хотите, и вам часы починит? Много не возьмет.

Когда Молль поднялся навстречу, Фридриха поразили его необычайно широкие плечи. Рукопожатие тоже было могучим. А глаза спокойные, умные. Третий был худенький, небольшого роста, и звали его Бауэр.

«Боже великий! – подумал про себя Фридрих. – От одних Бауэров ушел, к другому пришел. Но этот как будто бы в самом деле другой».

– Мой новый знакомый, Фридрих Энгельс из Бармена. Возможно, станет нашим другом, – представил его Шаппер. – Ну, Энгельс, рассказывайте.

Фридрих смутился. Так сразу рассказывать о себе незнакомым людям он не пробовал. Даже заикаться начал слегка.

Молль налил чаю из медного чайника, придвинул булочки.

Говорить стало легче.

– Я расскажу вам не столько о себе, сколько о коммунизме. О том, почему я считаю идеи коммунизма единственно возможным и необходимым результатом развития всей немецкой философии.

– Ого! – проговорил Шаппер и подмигнул Моллю.

Через пять минут Фридрих почувствовал, что рассказ превращается в лекцию. Он говорил об учении философа Канта, о развитии его идей Гегелем, о работах Фейербаха и, наконец, о том, что думает сейчас о коммунизме сам он.