Уезжая в Россию, Тургенев пообещал прислать Бакунину из Петербурга столько денег, сколько потребуется. А требовалось Бакунину немного – был он неприхотлив, иногда питался водой да хлебом. А если у него самого какой-нибудь даже едва знакомый просил взаймы, он немедленно выворачивал карманы и отдавал тому знакомому все, что было. В результате иногда получалось так, что и ужинать было нечем. Тогда Бакунин набивал трубку, приближал книгу и читал ее до утра. А там, с новым днем можно было и перекусить у кого-нибудь.
В начале зимы 1843 года Бакунин вместе с Гервегом переехал в Швейцарию, в Цюрих.
Здесь его познакомили с бывшим портным, который организовывал общины из ремесленников и призывал жить по справедливости. Портной был так беден, что свою книгу набирал и печатал сам. Книга называлась «Гарантии гармонии и свободы». Портного звали Вейтлинг.
– Тот самый Вейтлинг, о котором сейчас в Европе столько разговаривают! – удивился Бакунин.
– Господа любят поговорить о новеньком, вот и разговаривают, – ответил портной.
Вейтлинг, человек с тяжелыми руками и грубоватым лицом простолюдина, показался Бакунину мудрым и свежим, хотя и необразованным, не то что берлинские приват-доценты, любое дело уводящие в теоретические рассуждения. Энергичный, защищающий свои убеждения со святой серьезностью, Вейтлинг часто к нему заходил, и они вместе отправлялись гулять. Вейтлинг рассказывал ему о работниках, которых он объединил в коммуны, об их труде, надеждах, увеселениях.
– Самое главное – работник в наших общинах превращается в нравственного человека, – говорил Вейтлинг. – Нашего ремесленника никогда не увидишь пьяным или замешанным в драке. Парень из нашего общества скорее умрет от голода, чем станет попрошайничать. Я знал ремесленников, которые несколько месяцев позволяли себе спать всего четыре-пять часов в сутки, чтобы без ущерба для своего необходимого ремесла отдаваться общему делу. Я знал ремесленников, которые по малейшему знаку собирали свои пожитки, отказывались от своего заработка и часто по тридцать часов шли наудачу на новые места, где их присутствие было полезнее.
– Вы смотрите на дело со стороны практической, – говорил Бакунин. – Я же в коммунизме вижу юную, стихийную, себя еще не знающую силу, призванную или обновить или разрушить вконец западные государства. Вы посмотрите, в любой стране, везде видишь дряхлость, слабость, безверие и разврат, происходящий от безверия. Начиная с самого верха общественной лестницы ни один человек не имеет веры в свое призвание и право; все шарлатанят друг перед другом…
Из книги Вейтлинга Бакунин выписал несколько цитат. Особенно ему понравились строки о будущем обществе:
«Совершенное общество не имеет руководства, а имеет только управление, не имеет законов, а имеет обязанности, не имеет кар, а имеет средства исправления».
Жил Бакунин на деньги, которые ему ссудил Руге.
– Занимайте у меня не стесняясь, дорогой друг, – говорил Руге, – я не отношусь к тем филистерам, которые живут, вцепившись в свой кошелек.
Бакунин снял небольшую квартирку на самом берегу Цюрихского озера. Сидя у окна он видел озеро и горы, покрытые снегом. В квартире было все, необходимое для умственных занятий: шкаф с книгами, хорошая теплая печка, два больших высоких окна, широкий, длинный и мягкий диван с подушками у самого окна, круглый стол у дивана, бюро, стол для кушанья.
И так приятно было лежать целыми часами на диване и смотреть через окна на горы, освещенные заходящим солнцем. Хорошо было гулять вдоль озера с умными приятными людьми – кругом тепло, зеленая трава и желтые подснежники, а в России-то сейчас самые морозы, бураны, тулупы. Как хорошо говорил этот бывший портной о слиянии христианства и нового общества. Бакунин запомнил его мысли специально для письма сестрам:
«…Великие таинства человечности, которые были открыты нам христианством, которые были для нас сохранены им, несмотря на все его заблуждения, в качестве священного мистического сокровища, все эти глубокие и простые таинства вечной жизни будут отныне осязательной, реальной присутствующей истиной».
– Ведь коммунизм – он же проповедовался Христом, – говорил Вейтлинг. – Это так просто… И как жаль, что людям пришлось затратить много веков, чтобы вернуться к первым христианским общинам. Да-да, посмотрите, как общаются мои ученики, на их общие трапезы, и вы скажете, что они были уже у ранних христиан и описаны апостолом Павлом.
– А ведь и правда это так! – удивлялся Бакунин.
– Я пишу сейчас книгу и думаю, что для победы коммунизма нужен новый Мессия, новый Христос.
«А может быть, он и есть Мессия, – думал Бакунин, шагая рядом с Вейтлингом. – Христос был сыном простого плотника, а Вейтлинг – портным. Тогда кто же я? Неужели я – апостол, и история следующих веков напишет мое имя, как имена христовых соратников!»
Вечерами Бакунин читал Жорж Занд. И ни один поэт, ни один философ не был ему так симпатичен, как эта писательница.
«Она обладает способностью открывать мне глаза на все мои недостатки, на все слабости моего сердца, не удручая и не подавляя меня, – писал он сестрам. – Наоборот, она при этом пробуждает во мне чувство достоинства, показывая наличие во мне сил и средств, каких я до того сам в себе не сознавал».
Шел апрель. Воздух кругом был теплый и радостный. Бакунин собирался погостить у знакомых итальянцев на их вилле, на острове Святого Петра, посередине Бьеньского озера…
И внезапно пришло письмо от Руге из Дрездена. Руге сообщал, что Тургенев в Петербурге не смог оплатить долги Бакунина.
О том, что Тургеневу пока не удается получить деньги от матери, Бакунин догадывался и сам. Руге – человек не бедный, перетерпит месяц-другой, – надеялся он.
А теперь Руге изящно угрожал ему:
«Каким путем вы сумеете уплатить эту сумму, представляется мне чрезвычайно сомнительным. Вы переоценили как средства Ваши и Вашего батюшки, так и кассу Тургенева. О моих я уже и говорить не стану, так как здесь я сам кругом виноват, ибо сам добровольно дважды предоставил в ваше распоряжение как мое поручительство, так и мою кассу. От всей души желаю вам выпутаться из этого затруднительного положения…
Вы не будете на меня в претензии за то, что настоящий оборот Ваших дел меня в известной мере расстраивает…».
Письмо это поставило Бакунина перед долговой тюрьмой, бесчестьем.
В ту же ночь он написал родным, молил о спасении.
Он готов был даже вступить в вейтлинговскую общину ремесленников. Ему было все равно в какую, любое ремесло было ему неизвестно.
«Вот они – приват-доценты. Даже в самых лучших из них может заговорить филистер. Рады казаться смелыми и вольными до тех пор, пока дело не касается их кошелька. А ведь всего делов-то потерпеть несколько месяцев», – с грустью думал он.
Бакунин со страхом прислушивался к шагам около дома. Он боялся, что это идут за ним, чтобы увести в долговую тюрьму.
Потом он узнал, что Руге согласился ждать, и жить стало легче.
А еще через неделю друзья-итальянцы увезли его на остров Святого Петра. Там он написал небольшую статью для очередного выпуска «Ежегодников», и Руге напечатал ее в виде политического письма, адресованного как бы ему, Руге, лично.
– Этой беспорядочной славянской душе приходится прощать многое из того, что я не простил бы немцам, – объяснял своим друзьям Руге, тайно любуясь собой. – Ведь не филистеры же мы, право. А письмо Бакунина превосходно. Мы печатаем его в «Немецко-французских ежегодниках», в первом же номере.
Одновременно Бакунин написал о коммунизме в «Швейцарский республиканец». Статья так и называлась: «Коммунизм». В ней он вспомнил многие свои беседы с Вейтлингом о Христе и общинах ремесленников и писал, что коммунизм – это «земное осуществление того, что составляет собственную сущность христианства». Демократы в Швейцарии, Франции и Германии много говорили об этой статье.