Но Энгельс едва дочитал ее до конца. Такой путаной, расплывчатой она ему показалась.
И вспомнились те же стихи:
В конце августа 1844 года Фридрих из Манчестера приехал в Лондон.
Он сам не знал: уезжает ли навсегда или лишь временно.
Мери не провожала его.
– Приедете домой, встретите мамочку, папочку, сестренок и братишек, а я буду далеко и не надо меня вспоминать, – говорила она. И еще говорила так: – Да мне бы подруги не простили, друзья бы запрезирали, если бы я стала женой коммерсанта.
– Ну какой же я коммерсант, Мери!
– А вот посмотрю я, что из вас выйдет через год. Может, явитесь сюда этаким хозяйчиком.
– А если явлюсь, но не хозяйчиком, а братом по общему делу?
– Тогда только мигните мне, только позовите, без слов, одним взглядом, и я за вами пойду.
…А теперь он тащился в унылом кэбе в порт, чтобы сесть на пассажирское судно.
По пути он решил заехать в Париж, встретиться с Марксом.
Двадцать один месяц назад он приближался к Англии и неясные, путаные мысли бродили в его голове: «Откуда – это известно, но – куда и как?»
То была загадка века. Теперь он мог сказать, что загадка разрешена. Он знает и «куда» и «как». Ответ он везет с собой, в Париж.
А в Париже, где он собирался быть через несколько дней, на улице Ванно, в доме тридцать восемь жил другой человек, который уже тоже знал ответ на эту загадку, который пришел к ответу своим трудным путем углубленных раздумий. И этот человек ждал приезда Энгельса.
Зимой 1843 года Маркс был в отчаянии.
Он увеличил число подписчиков «Рейнской газеты» в восемь раз, а теперь редактировать ее стало невозможно.
«Вы, вероятно, уже знаете, что „Рейнская газета“ запрещена, осуждена, получила смертный приговор… – писал он двадцать пятого января Руге. – Готовые номера нашей газеты должны представляться в полицию, где их обнюхивают, и если только полицейский нос почует что-либо нехристианское, непрусское, – номер газеты уже не может выйти в свет… Мне надоели лицемерие, глупость, грубый произвол, мне надоело приспособляться, изворачиваться, покоряться, считаться с каждой мелочной придиркой. Словом, правительство вернуло мне свободу».
Тридцать первого марта газета вышла последний раз. Она прощалась с читателями стихами:
…А положение казалось безвыходным.
У Маркса не было средств к существованию. Женни фон Вестфален, его невеста, ждала уже семь лет и немало выстрадала за эти годы.
И в те весенние месяцы пришла радостная, спасительная мысль о «Немецко-французских ежегодниках».
Ведь и Руге тоже лишили журнала. А Гервега, который собирался издавать свой журнал в Швейцарии, выслали из этой страны.
«Что ж, если так, то „Ежегодник“, обновленный и концентрированный, мы будем издавать за границей. Для этого я объединяюсь с Марксом, который уезжает из Кельна», – написал Руге друзьям.
Женни после смерти отца переехала в небольшой, уютный городок Крейцнах.
Девятнадцатого июня 1843 года почти через семь лет после помолвки, которая поначалу была тайной, секретной от родственников, Маркс женился.
На другой день после свадьбы он получил письмо из Берлина. Писал друг отца, тайный высший ревизионный советник Эссер. От имени прусского правительства он предлагал Марксу государственную службу. Место обещало хороший доход и большое будущее.
– Король не прочь превратить меня из своего врага в своего слугу, – проговорил Маркс, показывая письмо Женни.
– Ты уже ответил?
– Не посоветовавшись с тобой? Ведь этим письмом определяется не только моя жизнь.
– Я думаю, Карл, без хорошего дохода мы обойдемся. А большое будущее зависит от нас, а не от короля.
– Я думаю так же, Женни.
Пожалуй, это был их первый важный шаг в супружеской жизни.
Так странно это – казалось бы, радость, вершина счастья, оттого что мечты сбылись. Славный Крейцнах и рядом – любимая, умная красавица Женни, тихий кабинет за густыми деревьями… Но нет тихой радости, а есть черная полоса, сомнения, когда неизвестно, что подумаешь через час, потому что и сию минуту в мыслях своих неуверен, и будущего как бы не существует, потому что не знаешь, каким оно должно быть. А без будущего – нет цены настоящему… И снова сомнения: с кем, куда, как?
«Хотя не существует сомнений насчет вопроса – „откуда?“, но зато господствует большая путаница относительно вопроса: „куда?“ – писал Маркс Руге в те месяцы и продолжал дальше: – Не говоря уже о всеобщей анархии в воззрениях различных реформаторов, каждый из них вынужден признаться себе самому, что он не имеет точного представления о том, каково должно быть будущее».
И Руге, сорокалетний, повидавший жизнь мужчина, объединивший свободные умы Германии в своих «Ежегодниках», был согласен с Марксом. Он тоже не знал «куда?», тоже не знал «как?».
Но незнание это он переживал спокойно, точнее, не переживал никак, лишь с иронией поглядывая на очередные попытки фурьеристов, Вейтлинга в Германии, Прудона во Франции да неуклюжего старца Кабе, приглашавшего построить фантастическую свободную Икарию на другом материке.
Маркс привык мыслить четко. И незнание его мучало. Он чувствовал, что тайна лежит в смысле отношений между государством и обществом. Он пошел в поиск широким кругом. Изучил Людвига «Историю последнего пятидесятилетия», Ранке «Немецкую историю», Гамильтона «Северную Америку», Макиавелли «Государь», Руссо «Общественный договор», Монтескье «Дух законов». Как всегда, он не просто читал, а внедрялся в глубину каждой фразы, вместе с автором переживал радость, удивление от рождения новой мысли, сомневался в ней, отвергал или принимал ее.
Постепенно история отношений между обществом и государством становилась ему понятной.
Еще несколько месяцев назад Маркс верил в слова Гегеля о том, что историческое развитие людей подчиняется духовному, что история человечества определяется идеями, мировым духом. Так тогда думали все младогегельянцы.
Он мог бы зло высмеять человека, если бы тот стал сомневаться при нем в словах великого учителя о руководящей силе государства. Именно оно, государство, движет общественным развитием.
Теперь Маркс ежедневно сам высмеивал себя. Он продирался сквозь сомнения и постепенно выстраивал новое здание.
Двигатель истории не мировой дух, а материальные интересы – вот что открыл он сейчас для себя. Когда мысль эта сформировалась четко, она стала основой, фундаментом для следующих.
Острословы говорили, что великий Гегель писал для мирового духа утром, вечером же – для прусского короля.
Приходилось согласиться, что «Философию права», откуда младогегельянцы брали мысли о существующем государстве, эту самую книгу Гегель писал по вечерам.
Государство вовсе не творческий механизм, оно не движет общественными отношениями. Наоборот, его как раз и формируют отношения между людьми. И для того чтобы изменить отношения, надо прежде всего изменить государственную форму правления.
Об этом писал Маркс в статье «Критика гегелевской философии права. Введение» для будущего «Немецко-французского ежегодника». И мысли эти были открытием.
Осенью все съехались в Париже.
Запасливый Руге перевез мебель и уйму мяса. Он предлагал снять квартиры так, чтобы иметь общую кухню и готовить по очереди. Эмма Гервег, оглядев жену Маркса, поняла, что та слишком образованна для совместной жизни с ней, Эммой. Потом она оглядела жену Руге и убедилась, что та чересчур глупа и вздорна. После этого Гервеги заявили, что хотят жить отдельно.