– Нам надо о многом поговорить, Вейтлинг, – начал Маркс, – это замечательно, что мы вас здесь встретили. Наше общее дело требует общих усилий…
– Да-да, господа. Это хорошо, что вы присоединяетесь ко мне. Нам нужны настоящие бойцы, такие как вы. Напишите о моей последней книге, господа. Я в ней подробно рассказываю, как и что надо делать…
Серьезного, доверительного разговора не получилось.
– Странный этот Вейтлинг, – говорил вечером Энгельс. – Мне о нем рассказывали совсем иначе.
– Да и я ожидал встретить иного, – согласился Маркс. – Первая его книга сделала огромное дело, несмотря на то, что уже и в ней немало заблуждений.
– А сегодня он держался так, словно сам он единственный пророк, а в кармане у него лежит готовый рецепт общего счастья. Неужели слава так может переменить человека!
На Уэберр-стрит, в таверне «У ангела» собрались вожди чартистов и борцы за свободу из разных стран, те, кто укрывался в Лондоне от преследований своих королей.
– Пора объединить силы, – сказал Энгельс. – Нам всем нужна международная революционная организация. Меня поддерживает и мой друг Маркс, который тоже находится здесь.
С их предложением согласились все.
Через день после этого собрания Маркс и Энгельс уплывали на континент. Уже без них в годовщину провозглашения Французской республики собрались на праздник двести демократов из десяти стран.
Были речи, было хоровое пение, читали стихи.
Иосиф Молль пел «Марсельезу» на французском языке.
На этом празднике родилось новое общество – «Братские демократы».
Через несколько недель в брюссельскую квартиру к Энгельсу приехала и Мери.
Осенью по ночам, когда на замерзших пустых брюссельских улицах бродили одни собаки, в кабинете Маркса горел свет. Двое молодых здоровых мужчин с удовольствием и громко смеялись, потом некоторое время Маркс и его друг Энгельс негромко разговаривали, а потом снова раздавался хохот.
– Следующую главу назовем «Размышление святого Бруно о борьбе между Фейербахом и Штирнером», – доносился голос Энгельса.
Маркс и Энгельс писали книгу «Немецкая идеология».
«Когда я сообщил своей жене о вашей весьма философской системе писания вдвоем до 3 – 4 утра, она заявила, что такая система для нее не годилась бы и что если бы она была в Брюсселе, она устроила бы государственный переворот среди ваших жен. Моя жена не возражает против организации революций, при условии, чтобы эта работа производилась по системе сокращенного рабочего дня», – написал из Англии Гарни, когда узнал, что друзья работают над книгой осень и зиму без отдыха.
К тому времени вышло немало путаных работ о будущем развитии человечества, о коммунизме.
Бывший берлинский знакомый Энгельса, тихоня Макс Штирнер, издал книгу, о которой заговорили все приказчики и лавочники в Германии. Книга называлась «Единственный и его собственность».
«Личность человека – „Единственный“ – живет в борьбе со всем миром, – уверял Штирнер. – Право, государство, мораль – это призраки».
Штирнер уверял, что при коммунизме личность станет рабом общества, раз у нее нет частной собственности. Коммунисты, отменяя частную собственность, уничтожают личность! – убеждал он.
Над этими штирнеровскими взглядами Маркс и Энгельс зло посмеялись в «Немецкой идеологии».
Некоторые социалисты в те годы стали думать, что коммунизм наступит сам собой, разрушительные революции лишь повредят. Нужна не революция, а проповедь всеобщей любви к людям, и тогда, осознав порочность своего общества, все – и буржуа, и бюргеры, и земельные собственники, и пролетарии – полюбят друг друга, как братья, и устроят на земле коммунизм. Все ближе к этим философам уходил и Мозес Гесс. Они назывались «истинными социалистами». Их взгляды Маркс и Энгельс разбирали критически во втором томе.
«Само собой разумеется, – писали Маркс и Энгельс, – что с момента возникновения в Германии настоящей коммунистической партии „истинным социалистам“ придется все больше находить свою публику лишь среди мелких буржуа…»
Маркс и Энгельс остановились и на слабых сторонах Фейербаха. Фейербах объявил себя коммунистом. Он думал, что для этого достаточно признать, что люди нуждаются и всегда нуждались друг в друге. Он подходил к природе как материалист, но истории человеческих отношений не понял.
«Материализм и история у него полностью оторваны друг от друга, – писали Энгельс и Маркс. – …Для коммунистов все дело заключается в том, чтобы революционизировать существующий мир, чтобы практически выступить против существующего положения вещей и изменить его».
В эти месяцы упоенной работы, пожалуй, лишь Энгельс да несколько близких людей поняли главное открытие Маркса.
Маркс открыл законы, по которым развивалось человечество.
Энгельс назвал это открытие величайшим.
С тех пор как люди осознали самих себя, они стали рассказывать и записывать свою историю. Великие историки мира – Геродот и Плутарх, Ливий и Тацит – оставили много полезных знаний о прошлой жизни людей.
Но в понимании истории всего человечества от древнейших времен до сегодняшних дней всегда царили хаос и произвол. История была не наукой, а лишь пересказом цепи событий и биографий.
Маркс первым в мире превратил историю в стройную научную теорию, создал исторический материализм.
Деятельность людей имеет две стороны – производство и общение, отношения друг с другом. От определенного способа производства зависит и определенный способ жизни людей, политические и общественные отношения.
Энгельс даже задохнулся от радости, удивления, внезапной ясности во взгляде на всю историю человеческую, когда Маркс впервые сформулировал перед ним эти свои взгляды.
«Производительные силы определяют форму общения, общественные отношения!» – это же так ясно, и так неожиданно просто, и так замечательно!
Производительные силы развиваются, и старая форма общения – рабство, крепостная зависимость – перестает соответствовать им, и становится цепью, сдерживающей их развитие. Происходит социальная революция, она рвет цепь, создает новые общественные отношения, которые соответствуют более развитым производительным силам.
«Возникает класс, который вынужден нести на себе все тяготы общества, не пользуясь его благами… и от него исходит сознание необходимости коренной революции, коммунистическое сознание, – писали Маркс и Энгельс. – …Коммунистическая революция уничтожает господство каких бы то ни было классов вместе с самими классами».
Наступил апрель, теплые дни, ранние рассветы и весенние надежды.
Два тома «Немецкой идеологии» были закончены. И хотя каждый день приходили новые мысли, хотелось уточнять заново абзацы, фразы, книгу уже сейчас можно было отвозить издателям. Издатели же заплатят аванс – и тогда конец временному безденежью.
Энгельс вышел из дому и увидел вдруг нежные, юные листья на деревьях. Он поднял голову к небу и услышал пение птиц – птицы пели о новых гнездах, о летней солнечной жизни, а воздух кругом был свежий, утренний.
– Фред! Фред! – неожиданно позвала его из окна Мери.
– Я здесь, – отозвался Энгельс и неожиданно рассмеялся.
– Посмотри, какое утро! – сказала радостно Мери.
– Я вижу! – откликнулся Энгельс, а потом подумал: «Ну почему же не пишет издатель о нашей рукописи!».
Весной 1846 года тридцатитрехлетний сын богатого симбирского помещика литератор Павел Васильевич Анненков, приятель Белинского, Герцена и Бакунина, выехал за границу.
За пять лет до этого Анненков уже был за границей. В Риме он жил вместе с писателем Гоголем и там под его диктовку записал первый том бессмертной поэмы «Мертвые души».
Сейчас, накануне отъезда, он получил от другого приятеля своего, Григория Михайловича Толстого, рекомендательное письмо к Марксу.