– Я Россию люблю. Может, и злая это любовь, слишком уж гадостей много на каждом шагу, но люблю. И жить могу только там…

Герцен, Бакунин, Сазонов проводили его до отеля.

Шли они назад молча, потому что знали: Белинского видели в последний раз.

– А жаль, что ему не было другой деятельности, кроме журнальной, да и та под цензурой, – сказал вдруг Сазонов.

– Уж Белинского нельзя упрекать за то, что мало сделал для России, – не согласился Герцен.

– С такими силами, как у него, он бы при других обстоятельствах и на другом поприще побольше бы сделал! – заспорил Сазонов. – Вот мы, например, вчера составили список министерств.

– Да полноте, господа! – Герцен даже остановился в возмущении. – Одно письмо к Гоголю, которое он читал нам, полезнее для новых поколений, чем вся ваша игра в государственных людей.

Белинский вернулся в Петербург и поселился на Лиговке, поблизости от строящейся железной дороги.

Зимой уже всем стало ясно, что великий критик российской литературы живет последние месяцы.

А в это время в канцелярии Третьего отделения лежал листок бумаги с такими строками:

«29 мая 1848 года по Лиговке к Волкову кладбищу тянулась бедная и печальная процессия, не обращавшая на себя особенного внимания встречных. За гробом шло человек двадцать приятелей умершего, а за ними, как это обыкновенно водится на всякого рода похоронах, тащились две извозчичьи четырехместные колымаги». Так описал эти похороны приятель Белинского Панаев. Собственно, литераторов было, может быть, не более пяти-шести человек, остальные принадлежали к людям простым, не пользовавшимся никакой известностью, но близким к покойному. И на пути к кладбищу, и в церкви при отпевании, и на могиле при опускании гроба появлялись еще два или три неизвестных, чтобы потом поспешить с докладом об услышанном в Третье отделение.

Через восемь лет другой литератор и критик – Чернышевский долго пытался найти ту могилу. Он спрашивал друзей Белинского – они не могли вспомнить, где она. «Он умер во время страшной болезни, когда никто не был уверен поутру, что доживет до вечера. В боязни за себя, они могли забыть о нем – о чужих ли могилах думать, когда самому надобно готовиться к ответу за свою жизнь?» – оправдывал Чернышевский слабость человеческой памяти.

Он долго бродил по пустынной части кладбища среди бедных крестов, отчаявшись найти место, где лежал неспокойный критик и человек. Потом он увидел двух мужчин: пожилой привел сюда юношу-сына, чтобы поклониться забытой могиле. На простом, черном, покачнувшемся кресте была надпись: «Белинский».

К лету 1847 года уже многие поняли, что на политический мир Европы надвигаются серьезные события. Об этом говорили немцы, французы, англичане, итальянцы. Взрыва ждали короли и крестьяне, министры и пролетарии. Одни говорили о грозящих событиях шепотом, другие – торопили их, призывали ускорить то, что обязательно должно произойти. Промышленный кризис потряс европейские страны. Неурожай, эпидемии страшных болезней погнали крестьян из деревень. Даже в России первый помещик страны, сам царь Николай Павлович, поговаривал о возможной крестьянской реформе. А уж в Германии, Франции, Англии все понимали, что жизнь подошла к пределу и для взрыва достаточно маленького толчка, вспышки.

Министры воровали государственные деньги, и газеты ежедневно печатали скандальные сообщения. Крестьяне, побросав голодные дома, толпами бродили по дорогам. Но главное, что страшило одних и приободряло других, – в эти годы заговорила новая могущественная сила – рабочий класс. Организованные стачки перекидывались из одного города в другой. Государственная власть ослабла. Она могла лишь запрещать, но запреты чаще нарушались.

Энгельс нарисовал карикатуру на прусского короля. Эту карикатуру напечатала брюссельская газета, о ней писали газеты в Париже и в Англии. Власти пропустили это. Карикатуру несколько раз выпустили отдельной литографией как плакат.

В конце июля Энгельс приехал к Марксу в Брюссель.

– Здесь ты нужнее, – сказал Маркс в первую же минуту встречи. – Будем организовывать еще одну общину коммунистов, а заодно и Окружной комитет Союза.

Маркс был энергичным, собранным. Лишь вечерами, когда Энгельс рассказывал о дискуссиях на конгрессе в Лондоне, он расслаблялся, громко хохотал в ответ на шутки друга.

Временным уставом оба они были недовольны.

– Эту идиотскую клятву при вступлении в Союз так пока и оставили? Хорошо, что еще нет подписи кровью. То ли мальчишество, то ли игра в заговоры.

– По крайней мере, мы выбросили все, что содействует суеверному преклонению перед вождями.

Маркс неожиданно рассмеялся:

– Я на секунду представил пролетарскую организацию коммунистов с тем заговорщицким ритуалом, который был раньше. Так только в масоны посвящали! – Маркс посерьезнел. – А сейчас нам нужна газета. Я договорился с Борнштедтом, он передает свою «Немецко-брюссельскую газету» в наше распоряжение.

– С Бронштедтом? – Энгельс удивился. – Это тот тип, который втирается во все комитеты? Да о нем же поговаривают, что он то ли прусский, то ли австрийский агент. А скорей всего, и тот и другой. Неужели тебе удалось совладать с ним?

– Скорей всего, сейчас он уже не агент, а просто дурак. Газета у него хромает. И чтобы не обанкротиться, он готов на все. Наши имена привлекут читателей, сам же он будет получать только проценты с тиража.

В сентябре Маркс уехал к родственникам за частью наследства. Энгельс редактировал газету, сам писал статью за статьей. Газета стала откровенно коммунистической, но бельгийские власти пока пропускали ее.

Демократы из разных стран, поселившиеся в Брюсселе, собрались на большой банкет. Они сошлись открыто в кафе «Льежуа» на площади Дворца правосудия. Здесь были седые почтенные участники прошлых восстаний и десятка два юрких буржуа во главе с Борнштедтом. На банкете решили создать Демократическую ассоциацию.

Энгельс страдал из-за своего молодого вида, ему не исполнилось еще и двадцати семи лет.

– Был бы здесь Маркс, его необходимо было бы сделать вице-председателем ассоциации.

– Мой друг, вы, конечно, порой чересчур горячитесь, – говорили ему старцы, – но мы решили вице-председателем выбрать вас.

Наконец Маркс приехал. Энгельс сразу передал ему свой пост.

– А я еду в Париж, там опять полный разброд в общинах. Все те же утопии Прудона и бессмыслица Грюна.

– Поезжай, – согласился Маркс, но не забудь, что за тобой еще «Символ веры». Через месяц он должен быть готов. И постарайся завязать сношения с французскими демократами.

Вокруг парижской газеты «Реформа» объединялась Социалистическо-демократическая партия. Газета боролась за всеобщее избирательное право и демократическую социальную республику. Ее читали французские пролетарии и немецкие рабочие из коммунистических общин. Партию возглавлял маленький щегольски одетый Луи Блан, главным редактором газеты был «папаша Флокон» – медлительный пожилой человек.

Энгельс решил посетить их на квартирах.

После долгой борьбы с консьержкой он проник к Луи Блану.

– Я пришел к вам не только от имени рейнских демократов, но лондонских, брюссельских, – объявил он.

Луи Блан держал себя весьма торжественно и на гостя смотрел снисходительно, поэтому пришлось начать с этих фраз.

– Впервые вижу иностранца с таким прекрасным парижским диалектом… И вы – друг господина Маркса?

– Маркс – глава нашей партии. Я хотел сказать, глава передовой фракции немецкой демократии.