– Да-да, у меня на столе как раз лежит его последняя книга, где он разделывает Прудона. – Луи Блан оставался торжественным и подчеркнуто любезным.

– Эту книгу вы можете считать нашей программой.

– Жаль, очень жаль, – вдруг проговорил Луи Блан искренне, – я не принял тогда участия в «Немецко-французских ежегодниках», а ведь Маркс приглашал меня… Они стали так популярны! Передайте Марксу, что я с удовольствием готов с вами сотрудничать…

– А также и печатать наши статьи в «Реформе», – подсказал, улыбаясь, Энгельс.

– Мог ли я ожидать от столь молодого человека столь глубокой дипломатической игры. – Луи Блан шутливо погрозил пальцем. – До сих пор самым большим дипломатом в Париже считали меня, но, познакомившись с вами, готов сказать, что я, пожалуй, занимаю лишь второе место.

Другой вождь партии, главный редактор «Реформы» Флокон, был проще. Он принял Энгельса в старом зеленом халате.

– Мы бы давно печатали статьи об английских чартистах и ваших соратниках в Германии, но кто ж знает языки в нашей редакции! Французы, как вы заметили, любят лишь свой язык.

– Я знаю и готов делать для вас переводы.

– Отлично! Я бы сказал, превосходно, друг мой, – папаша Флокон взял даже Энгельса за рукав. – А не напишете ли вы лично для меня краткую историю чартистского движения? Откуда пошло, их требования. А то ведь я по-стариковски скажу, я в этом профан. Вы напишете, приватно, конечно, только между нами, а я тут же выступлю о них на нашем собрании.

От такого выступления польза была всем, и Энгельс за два вечера написал для Флокона нужные двадцать страниц.

«Я сразу же организовал пропагандистскую общину, бегаю целый день и поучаю… Предполагается принять 20 – 30 кандидатов», – писал он Марксу.

Выступать приходилось ежедневно. Постепенно вейтлингианцев – тех, кто надеялся в один присест устроить коммунизм, и грюновцев – последователей Прудона, защищавших мирные планы осчастливливания человечества, становилось меньше. Рабочие и ремесленники в общинах обсуждали «Принципы коммунизма». Так назвал Энгельс новый вариант программы «Символа веры».

Вставал он как всегда рано и писал статьи на английском. Их ждал Гарни. Читатели «Северной звезды» узнавали о французских событиях по корреспонденциям Энгельса. Или писал по-немецки. Эти статьи шли к Марксу для «Немецко-брюссельской газеты». Часто он писал статью по-французски, для «Реформы».

Время второго конгресса приближалось.

«По дороге в Лондон я не смогу заехать в Брюссель – у меня слишком мало денег. Нам придется назначить друг другу свидание в Остенде…» – писал Энгельс Марксу.

«Только сегодня вечером окончательно выяснилось, что я приеду. Итак, встреча в субботу вечером в Остенде, в гостинице „Корона“ у бассейна напротив вокзала, а в воскресенье утром – через Ла-Манш. …Подумай над „Символом веры“. Я считаю, что лучше всего было бы отбросить форму катехизиса и назвать эту вещь „Коммунистическим манифестом“» – было в следующем письме.

Они приехали из разных стран. Были даже делегаты из Голландии, Швеции и Польши. Некоторые – старые друзья, остальные знали друг друга по статьям и выступлениям. Многие имели о коммунизме собственное, личное представление. Они и собрались, чтобы создать единую, четкую научную программу.

Сначала в зале Лондонского коммунистического просветительного общества рабочих устроили большой международный митинг.

– Никакая нация не может стать свободной, продолжая в то же время угнетать другие нации, – сказал на митинге Энгельс. – Братскому союзу буржуазии всех наций рабочие должны противопоставить братский союз рабочих всех наций.

И его, и Маркса, который выступил раньше, слушали с особенным вниманием. Их книги и статьи были известны всем делегатам.

Энгельс, Маркс и Шаппер шли после митинга к двери, и Энгельс заметил, что у стены стоит, волнуясь, совсем молодой человек. Молодой человек несколько раз пытался шагнуть им навстречу, но в последний момент останавливал себя и еще больше смущался.

Энгельс молча показал на него Шапперу.

– Вы что-то хотите сказать, Лесснер? – спросил Шаппер. – Это молодой Лесснер, – стал объяснять он, – портновский подмастерье, сначала весь был нафарширован Вейтлингом, а в этом году прочитал ваши работы и сразу повзрослел.

– Я просто хочу пожать вам руки, – наконец выговорил Лесснер. – Вам, Маркс. И вам, Энгельс.

– Давайте. С удовольствием пожмем друг другу руки. – Маркс засмеялся. Втроем они протянули руки и пожали их.

– Учтите, Лесснер, это рукопожатие вас ко многому обязывает. – Шаппер старался где мог воспитывать своих подопечных.

– Да, после выступления Маркса я понял, что энтузиазма и доброй воли отдельных личностей недостаточно для того, чтобы перестроить человеческое общество. Так? – спросил он Маркса.

– После нашего конгресса многие молодые люди утратят восторженность и фантазии, зато приобретут целеустремленность и сознательность, – ответил за Маркса Шаппер.

Через неделю после долгих вечерних заседаний в доме 191 по улице Друри Лейн был принят Устав Союза коммунистов.

Теперь и Маркс уже не хмурился – первая статья устава точно определяла главную идею научного коммунизма:

Конгресс поручил Марксу и Энгельсу составить окончательную программу и назвать ее «Манифестом».

Они шли по неширокой, незнаменитой улице Друри Лейн – огромный богатырь Шаппер, по-военному прямой и изящный Энгельс, коренастый, с густыми черными кудрями Маркс и англичанин Джонс – друг Гарни, руководитель левых чартистов, а теперь и член Союза коммунистов; мимо них, сутулясь, проходили лондонские рабочие, молодые бедные клерки – весь люд, который селился в квартале. Капал мелкий, тягучий дождь. На улице было сыро, грязновато и буднично.

Энгельс неожиданно остановился и счастливо засмеялся. Шаппер взглянул на него с удивлением.

– А ведь свершилось! Эй, господа, свершилось великое событие! – крикнул он негромко вдоль улицы. – Коммунисты объединились и открыто решают начать перестройку мира!

Прохожие шли, глядя под ноги, на Энгельса не смотрели.

Они обсуждали «Манифест» по дороге в Брюссель и несколько недель брюссельской жизни, а перед Новым годом Энгельс уехал в Париж.

Энгельс был уверен, что Маркс отошлет «Манифест» немедленно в Лондон для печати. Но Маркс перечитал текст еще раз и вновь сел исправлять его.

Эту вводную страницу, перечеркнутую поправками мужа, Женни Маркс переписывала несколько раз. Детей было уже трое. Маленькому Эдгару не исполнилось и года, а Женни успевала вести всю секретарскую работу за мужа.

«Ты не поверишь, милая Лина, как редко у меня выпадают свободные час-другой, но даже самый короткий из них наполняется мелодичным детским дуэтом и трио», – писала поздно вечером Женни своей подруге.

Карл недавно получил часть наследства в Голландии, и они смогли переехать из опостылевшей гостиницы в квартиру. У Карла снова был кабинет, и он ходил по нему крупными шагами, негромко повторяя и вслушиваясь в строки «Манифеста».