А Женни с любовью вслушивалась в его шаги, в его глуховатый голос. «Волнуется! – подумала она. – Все требуют немедленно выслать „Манифест“, а он не может отдать его в печать, пока не убедится в точности каждого слова».

Потом она снова вернулась к письму: «Мое время постоянно поделено между большими и малыми делами, заботами повседневной жизни и участием в делах любимого мужа».

Письмо было кончено, и она взяла последнюю страницу «Манифеста», написанную все тем же быстрым, неразборчивым почерком мужа.

Карл смеялся, что наутро даже он сам порой не в силах разобрать, что написал вечером. И тогда разбирала Женни.

– написала Женни Маркс, урожденная фон Вестфален.

– Отсылаем немедленно Шапперу, – сказал наутро Маркс.

Женни сама отнесла «Манифест» на почту. «Хорошо, что дома остался другой экземпляр, – думала она по дороге, – даже если и потеряется…»

Через несколько дней «Манифест» уже набирал в Лондоне молодой Лесснер. А Шаппер сам держал корректуру.

Первое издание – брошюру из двадцати трех страниц немецкого текста – Шаппер сам принес из типографии в саквояжике. Таких брошюр было напечатано ровно сто – весь тираж.

А через несколько дней началась революция.

Новый, 1848 год немецкие рабочие и ремесленники, революционные эмигранты в Париже встречали вместе. Они сняли кафе на окраине, сдвинули столы, поставили дешевые вина.

По дороге в кафе Энгельс зашел за Гервегом. Но Гервег неожиданно заболел гриппом. Квартира его была полна пожилых женщин, родственниц Эммы. Они лечили поэта и его жену.

– Уверен, что мы последний Новый год встречаем под пятой королей и воров-министров. Через несколько месяцев их сметет кровавая волна народной мести! Вы так и скажите там, на банкете. – Гервег лежал в постели, укрытый одеялами, голова его была обмотана шерстяным шарфом, и пламенная речь выглядела комично.

Энгельс и сам чувствовал, что революция рядом. Но когда и где она начнется? Когда-то он писал свою «английскую» книгу о рабочем классе и торопился – боялся опоздать, хотел подтолкнуть события. С тех пор прошло четыре года.

Бакунин при каждой встрече уверял, что революция вспыхнет через месяц-два, советовал подумать о правительстве объединенной Германии, мечтал сразу ринуться в бой – создавать великую славянскую державу, занимал деньги, говоря, что революция все равно их отменит и они станут экспонатами для музея.

Даже смертельно больной Гейне, когда Энгельс зашел к нему передать привет от Маркса, едва слышным голосом говорил о революции.

И речь Энгельса на новогоднем празднике была, конечно, о том же.

Казалось бы, все были знакомые, проверенные, но кто-то донес.

Двадцать девятого января ночью в дверь громко постучали, и уже по этому грохоту, по голосам, которые будили соседей, Энгельс понял – полиция.

Пришли с обыском. Пришедшие и сами плохо знали, что им надо искать. Возможно, надеялись найти оружие. Но в доме его не было.

Энгельсу было приказано в течение суток покинуть Париж. Он едва успел запаковать вещи, которые разбросали полицейские, и поехал на вокзал. Хорошо, что Мери в это время была у сестры в Манчестере.

31 января Энгельс был уже у Марксов в Брюсселе.

Прошло лишь несколько недель, и наконец то, чего ждали, что предчувствовали, – свершилось!

Люди праздничными толпами ходили по брюссельским улицам, стояли на площадях, заполняли вокзал.

Ждали новостей из Парижа.

Парижский поезд подошел к перрону в половине первого ночи.

Едва он остановился, как с паровоза стащили пожилого усатого перемазанного машиниста.

– Что в Париже?

Машинист отодвинулся подальше от наседавших на него людей, оглядел их и, набрав воздуха, крикнул:

– В Париже, господа, революция! Победили рабочие. Установлена республика!

– Да здравствует республика! – закричали на перронах. И праздничный этот крик подхватили сначала на вокзале, потом на площади, а дальше он понесся по всем улицам, где стояли люди.

Через несколько минут толпа уже шла по ночным улицам с факелами, распевала «Марсельезу».

Днем король Бельгии принял депутацию буржуа. Голос короля был растерянный.

– Господа, во избежание кровопролития, я сам буду рад отказаться от вверенного мне богом и судьбой трона и передать власть в руки моего народа. Я готов стать просто гражданином и вместе с вами участвовать в жизни бельгийской республики.

Депутаты ожидали окрика, готовы были настаивать, требовать расширения прав. Король сам, добровольно, предлагал им эти права.

– Но на улицах беспорядки, ваше величество. Возможны поджоги, убийства, ограбления. Кто будет усмирять народ?

– Только вы, господа.

– Ваше величество, и вы, и мы. А те, что на улицах, – это не ваши подданные, это эмигранты, от которых отказалась уже не одна страна. Вы знаете, сколько у нас здесь одних только немцев! Но вместе с вами, с вашей национальной гвардией мы наведем в стране порядок.

На следующий день королевская гвардия разогнала уличные толпы. Эмигрантов отводили в полицию под конвоем на глазах у всех.

Полицейский комиссар запретил собрания Просветительного общества рабочих. Буржуазия образовала гвардию, закупала оружие.

Демократическая ассоциация потребовала вооружить рабочих.

Маркс передал на покупку пистолетов деньги, привезенные из Голландии. Вместе с Энгельсом они печатали листовки, брошюры и тайно переправляли их в разные части Германии, в организации Союза коммунистов.

Лондонский центральный комитет передал полномочия брюссельскому.

– В этот час во главе Союза должны стоять Маркс и Энгельс, – говорил Шаппер.

Первое собрание ЦК Маркс назначил на вечер третьего марта.

За час до собрания из полиции прибыл чиновник.

В двадцать четыре часа Марксу приказывалось покинуть пределы Бельгийского королевства.

– Но мы высланы из Франции, а прусского гражданства Карл лишен давно, – растерянно говорила Женни. – Неужели придется скрываться от полиции? Как это неприятно и унизительно!

На собрание ЦК пришло несколько человек, друзей и единомышленников. Все были под угрозой ареста.

– Здесь работать невозможно. Надо ехать в Париж, образовывать новый ЦК, – сказал Энгельс. – Меня не трогают, потому что две недели назад сами же выдали паспорт.

Энгельс ушел последним. А через минуту снова постучали в дверь.

Маркс был уверен, что вернулся кто-то из друзей.

В дверях стоял помощник комиссара полиции с шестью полицейскими.

– Господин Маркс, вы арестованы, следуйте в городскую тюрьму. Мне велено произвести обыск.

Женни оставила разбросанные вещи и побежала к председателю Демократической ассоциации. Ведь как-никак Маркс был ее вице-председателем!

– Это произвол, мадам! Сейчас уже поздно, но завтра утром ваш муж будет на свободе. Я добьюсь этого! – заволновался председатель. Был поздний слякотный вечер.

– Как же вы пойдете одна? – удивился член ассоциации архивариус Жиго, который находился тут же. – Я провожу вас до дому.

Вместе они подошли к дому. У дверей стоял полицейский чиновник. Он любезно улыбнулся и приподнял шляпу.

– Госпожа Маркс? Весьма сожалею, что обстоятельства заставляют меня познакомиться с вами в столь неприятный для вас момент…

– Где мой муж? – перебила его Женни. – Вы освободили мужа?

– Да, вот именно, где Маркс? Это произвол и я требую немедленно освободить его! – подхватил Жиго.

– Успокойтесь, господа. Если вы пойдете за мной, то убедитесь, что Маркс находится в превосходных условиях.