После этого в разных частях Германии начались вооруженные восстания.

Восстали Дрезден, Эльберфельд, Баден, Пфальц.

Узнав о восстании в Вуппертале, Энгельс оставил газету и бросился туда. По дороге он собрал отряд рабочих-добровольцев и верхом на коне, во главе отряда, с двумя ящиками патронов въехал в восставший город.

Город разочаровал Энгельса в первый же час. Было похоже на то, что руководители восстания сами перепугались того, что наделали горожане, и теперь не знали, как бы поспокойнее сдаться.

В комитете безопасности заседали знакомые говоруны – адвокаты, обер-прокуроры, городские советники.

Больше всего они боялись обеспокоить солидных людей города. Они вооружили бюргеров.

Рабочие же остались безоружными. Бармен на противоположной стороне Вуппера объявил себя нейтральным.

– Позабавьтесь, Энгельс! – сообщил со смехом адвокат из комитета безопасности. – Вы здесь ведаете артиллерией и оборонительными сооружениями, а ваш брат с отрядом вооруженных бюргеров охраняет вашу фабрику. Что, если вам придется бомбардировать именно ее?

– И выстрелю. – Энгельс пожал плечами. – Вы лучше объясните, почему рабочие, охраняющие баррикады, безоружны, а комитет безопасности предательски бездействует? Я же требовал вчера разоружить бюргеров и передать оружие рабочим. Мало того, бойцам нечего есть. Надо немедленно взыскать налог с богатых горожан и заплатить бойцам.

– Что вы, Энгельс! Да кто в нашем почтеннейшем комитете на это осмелится. Я вчера отдал приказ о смотре гарнизона, надо же, наконец, сосчитать, сколько у нас солдат; так этот приказ немедленно кто-то отменил.

Энгельс собрал верных людей и реквизировал оружие из соседней кроненбергской ратуши. Там стояло восемьдесят ружей, и теперь часть рабочих тоже была вооружена.

В детстве он любил останавливаться на мосту из белого камня через реку Вуппер. И когда шел домой из Эльберфельдской гимназии, то всегда стоял здесь.

С красным шарфом, перекинутым через плечо, – знаком высшего командного состава, он стоял на баррикаде, перегораживающей мост, и смотрел на окружающие высоты. «Поставить бы там пушки!» – думал он. Но пушек было лишь несколько.

Неожиданно он увидел отца. День был воскресным, и отец шел в родную нижнебарменскую церковь. Уже много лет он руководил церковной общиной.

Фридрих хотел спуститься вниз, но опоздал. Отец заметил его.

– И как тебе сейчас, Фридрих? – крикнул отец. – Ты, наверно, счастлив, Фридрих? – крикнул отец снова. – Можно ли ждать от тебя другого, если ты связался с этой компанией негодяев!

Фридрих смотрел на отца молча.

Отец еще крикнул что-то, вероятно обидное. Но его слова отнес ветер. Он махнул рукой и пошагал вдоль берега к церкви.

А Энгельса отвлекли:

– Господин Энгельс, вас там рабочий отряд спрашивает.

Это были те самые рабочие, которых он сюда привел.

– Мы хотим уходить. Тут нам нечего делать, это не восстание, а медленное предательство. Говорят, в других областях восстали по-настоящему.

– Подождите, ребята, день-два. Возможно, что-то изменится.

– А не изменится, так уйдем.

Вечером эльберфельдский поэт и бывший соученик Фридриха Адольф Шульц читал о нем стихи:

– Тухлая революция и комитет у нас тухлый! – ругался Шульц, зайдя в гостиницу к Энгельсу. – Завтра утром я ухожу в Пфальц. Со мной пять десятков бойцов. Будем пробиваться.

Ночью Энгельс обходил посты и баррикады. А утром, когда лег на час вздремнуть, к нему пришел тот же адвокат из комитета безопасности.

– Вы только не обижайтесь на меня, Энгельс. Лично я вас яростно защищал, но многие члены комитета боятся вас. Уж очень яркая вы для них фигура: знаменитый коммунист, редактор «Новой рейнской». А члены комитета коммунизма боятся больше, чем пруссаков. Одним тем, что вы вооружили рабочих, вы тут всех перепугали. Короче, комитет не будет против, если вы покинете наш город. Но на меня лично вы, Энгельс, не обижайтесь, – снова повторил адвокат.

Вместе с Энгельсом уходили из Эльберфельда многие рабочие добровольцы.

Прусское командование стягивало к городу двадцатитысячную армию с кавалерией и пушками. Они не знали, что в городе осталось лишь несколько сотен плохо вооруженных рабочих, которыми управляли предатели.

Через несколько дней после ухода Энгельса буржуа разобрали баррикады и построили в тех местах триумфальные арки для прусских войск.

А обер-прокурор издал приказ об аресте Энгельса.

Шестнадцатого мая Энгельс вернулся в Кельн. Через час приехал и Маркс.

В редакции их встретил Фрейлиграт.

– Как вы тут прожили без нас? – спросил его весело Энгельс.

– Очень плохо, – ответил Фрейлиграт. Лицо его было озабоченно. – Маркс, тебя высылают. Думаю, что и Энгельса и остальных тоже не сегодня-завтра арестуют.

– Это точно? – не поверил Энгельс.

– Приказ о высылке на столе.

Все несколько минут помолчали.

– Будем готовить последний номер, – сказал наконец Маркс. – И вот что… сделаем его красным.

19 мая 1849 года вышел последний номер «Новой рейнской газеты». Набранный красной краской, он пламенел как факел.

Он начинался стихами Фрейлиграта «Последнее слово „Новой рейнской газеты“».

Потом было обращение «К кельнским рабочим». Оно кончалось так:

А затем шла большая статья Энгельса о значении революционной войны в Венгрии для европейского движения.

Так писал он, и тогда, девятнадцатого мая, все верили в это.

Теперь, в июле, после двух месяцев ежедневных предательств и трусости мелких буржуа, ему горько было вспоминать те строки.

Смело и стойко вели себя только рабочие в отряде Виллиха. Да и сам Виллих был единственным стоящим офицером во всей пфальцской армии. К тому же был он и членом Союза коммунистов. Каких-то два года назад он ходил бравым прусским лейтенантом, в нем и сейчас осталось много от прусского офицера, хоть он и ушел в отставку по политическим убеждениям.

Девятнадцатого мая они надеялись на победу, и победа была рядом.

Стоило пфальцскому и баденскому правительству соединиться, стоило направить революционные армии на Франкфурт и заставить франкфуртское собрание действовать решительно, от имени народа, поднялась бы вся Германия. Именно этого от них ждали. Это предлагали правительствам Маркс и Энгельс.

– Подлецы! Пьяницы и мерзавцы, что они делают! – стонал вечерами Виллих, когда возвращался с очередного военного совета. – Полюбуйтесь, Энгельс, на донесение одного из наших генералов: «Заметив противника, мы отступили».