Он зло смеялся и несколько раз повторял эту фразу:
– «Заметив противника, мы отступили». И это – вся наша война.
Энгельс водил в атаки рабочие отряды. Здесь, в сражениях больше гибли именно они – пролетарии. Самые решительные коммунисты были и самыми смелыми солдатами.
Иосиф Молль с чужим паспортом несколько раз пробирался через вражеские позиции в прусские земли и набирал добровольцев-артиллеристов. В Пруссии уже было издано несколько приказов о его аресте, и если бы его раскрыли, то немедленно растреляли.
Он говорил Фридриху об этом со спокойной улыбкой.
Иногда получалось несколько свободных часов, и они сидели за пивом, обсуждали будущее Союза коммунистов. Молль считал, что общины снова должны быть тайными, а за раскрытие секрета – смерть.
– Но если есть хоть небольшая возможность легальной деятельности, надо ее использовать, – убеждал Энгельс.
Молль не соглашался, но слушал как всегда спокойно, чуть улыбаясь.
А потом он пошел в атаку и был ранен пулей в живот. Через несколько часов он умер на вражеской территории.
И Энгельс, сам едва выйдя живым из боя, заплакал, когда узнал об этом.
Теперь уже несколько дней Энгельс был в Швейцарии. Что с Марксом, он не знал, боялся, что тот арестован, и из осторожности послал письмо Женни Маркс.
Маркс – Энгельсу
Париж, около 1 августа 1849 г.
Я очень беспокоился за тебя и чрезвычайно обрадовался, получив вчера письмо, написанное твоей рукой…
У тебя теперь имеется прекрасная возможность написать историю баденско-пфальцской революции или памфлет об этом. Без твоего участия в военных действиях мы не могли бы выступить со своими взглядами по поводу этой дурацкой затеи. Ты можешь при этом великолепно выразить общую позицию „Новой рейнской газеты“…
Я начал переговоры об издании в Берлине периодического (ежемесячного) политико-экономического журнала, для которого должны будем писать главным образом мы оба.
Лупус также в Швейцарии, я полагаю – в Берне. Веерт был вчера здесь, он основывает агентство в Ливерпуле.
Будь здоров. Кланяйся сердечно Виллиху…
Маркс – Энгельсу
в Лозанну
Париж, 23 августа, 1849 г.
Меня высылают в департамент Морбиан, в Понтийские болота Бретани. Ты понимаешь, что я не соглашусь на эту замаскированную попытку убийства. Поэтому я покидаю Францию.
В Швейцарию мне не дают паспорта, я должен, таким образом, ехать в Лондон, и не позже, чем завтра. Швейцария и без того скоро будет герметически закупорена, и мыши будут пойманы одним ударом.
Кроме того: в Лондоне у меня имеются положительные виды на создание немецкого журнала…
Ты должен поэтому немедленно отправиться в Лондон. К тому же этого требует твоя безопасность. Пруссаки тебя дважды расстреляли бы: 1) за Баден; 2) за Эльберфельд.
…Как только ты заявишь, что хочешь поехать в Англию, ты получишь во французском посольстве пропуск для проезда в Лондон.
Я положительно рассчитываю на это. Ты не можешь оставаться в Швейцарии. В Лондоне нам предстоят дела.
Моя жена остается пока здесь…
Еще раз повторяю: я твердо рассчитываю на то, что ты меня не подведешь.
Через Францию Энгельсу проехать не удалось. Пришлось искать окольные пути.
Шестого октября Энгельс сел в Генуе на парусную шхуну. Во время плавания он работал вместе с матросами и подробно изучил науку управления парусным судном.
Бакунин сидел в одиночной камере тюрьмы Кенигштайн.
Он вставал рано, занимался математикой по книгам, которые прислал ему адвокат и кое-какие друзья с воли. Потом приносили завтрак. Потом он снова занимался математикой или читал романы.
– Вы необычный клиент, – говорил ему адвокат. Вас приговаривают к смерти, а вы с таким упоением изучаете математику!
– Скорее вы – необычный адвокат, – Бакунин грустно улыбался, – вы не ждете от клиента гонорара, а сами посылаете ему деньги, покупаете книги, одежду…
В середине дня в камеру входили два солдата, надевали на руки цепи, выводили в узкий дворик. Получасовая прогулка. Выше – тучи на небе, а далеко внизу – изгибы голубой Эльбы, зеленые и желтые долины, холмы Саксонской Швейцарии…
Еще недавно, задрав голову, он любовался снизу той неприступной крепостью.
– Да-да, никто никогда не смог взять ее штурмом, – объясняли ему немецкие друзья. – А прежде здесь по берегам селились славяне. Но это было очень давно…
То было давно. А недавно – лишь несколько месяцев назад – в крепости от восставших горожан укрывался саксонский король…
Прогулка заканчивалась быстро, и солдаты вели его назад, в камеру. Бакунин привык уже к их лицам, и вдруг солдаты сменились. Оказывается, прежний гарнизон готовил ему побег, о чем он и не догадывался.
До вечера Бакунин читал. А потом задувал свечу и наступала бессонная ночь. По многу раз он уже вспоминал одни и те же события, но воспоминания возвращались вновь…
Он плохо помнил первые дни революции. Опьяненный счастьем, он обнимал на парижских улицах незнакомых людей, и они обнимали его в ответ.
– Я – русский. Да здравствует революция! – объяснял он.
– Да здравствует революция! – отвечали ему. – Как там в России? Пора бы вам тоже поторопиться!
– Скоро мы победим и там! – отвечал Бакунин и верил в это.
Еще бы! В Париж тогда каждый день приносили ликующие слухи: в Берлине дерутся! Король бежал! Дрались в Вене, Меттерних бежал, провозглашена республика! Вся Германия восстает! Итальянцы одержали победу в Милане! Вся Европа становится республикой! Да здравствует республика!
Если бы кто-нибудь крикнул: «Бог прогнан с небес, там провозглашена республика!» – все бы ему поверили.
Он жил в казармах коссидьеровской гвардии на улице Турнон в двух шагах от Люксембургского дворца. С Коссидьером они были знакомы до революции. Коссидьер еще недавно руководил тайными обществами. В день революции с отрядом рабочих он ворвался в парижскую префектуру и объявил себя префектом Парижа.
Бывшие рабочие стали теперь гвардейцами, и Бакунин удивлялся их сознательной дисциплине.
– Никогда в жизни они не старались бы служить так честно, если бы служба их была из-под палки! – говорил он Коссидьеру.
В те дни он и сам выходил в шесть утра на улицы, выступал на собраниях, шел в первых рядах демонстраций, возвращался в казарму за полночь.
Потом, когда общее опьянение стихло, надо было решать будничные дела, он продолжал призывать к демонстрациям и протестам, так что даже Коссидьер, который следил теперь за порядком в городе, сказал ему:
– Вы, Бакунин, неоценимый человек в первый день революции, но на второй день – вас надобно расстрелять, скажу вам честно.
Бакунин выехал из Парижа с двумя паспортами. Коссидьер выдал ему один фальшивый, лишь бы поскорей убирался с глаз. Он метался по городам Европы: Берлин, Дрезден, Прага, Франкфурт, Бреславль. Едва надвигались острые события, как появлялся он – произносил вдохновенные, зажигательные речи, выпускал воззвания, составлял манифесты, убеждал, ненавидел и радовался.
В редакцию «Новой рейнской газеты» пришли сразу два сообщения из разных мест о том, что Бакунин – шпион русского царя. Слухи об этом ходили давно – уж слишком необычна была его фигура. Маркс, посоветовавшись с Энгельсом, решил сообщение напечатать. В нем была ссылка на Жорж Занд. Якобы у нее хранились компрометирующие Бакунина документы.
Через несколько дней Жорж Занд прислала опровержение. Газета напечатала его немедленно и этим сообщила всем демократам о чистоте Бакунина перед движением.