Жить без надежды – мучительно, обнадежиться и потерять надежду – мучительней вдвойне.

В январе 1870 года к дому Лаврова приблизился широкоплечий гигант в форме отставного военного. Лавров увидел его в окно кабинета, вышел в сени, критически осмотрел черкеску и дворянскую фуражку вошедшего, загородил дверь и холодно спросил о цели посещения.

– Я от вашей дочери, приехал проведать по ее поручению… – начал было отставной офицер.

Но в ту же секунду к дому подошли новые гости из местных жителей.

Лавров пригласил их всех в дом. Военный представился отставным штабс-капитаном Скримутом и принялся увеселять компанию новейшими петербургскими анекдотами.

«Обаятельный, но слишком уж легкомысленный человек!» – думал о нем Лавров.

Гостям штабс-капитан понравился чрезвычайно, они пытались вести его к себе, тот обещал сам зайти к ним попозже. Едва за гостями закрылась дверь и Лавров начал было фразу: «Так чем я обязан, господин Скримут?», как военный вытянулся и громовым голосом произнес:

– Я не Скримут и не штабс-капитан, я – Лопатин, бежал в Ставрополе из-под ареста, а сейчас готов увезти вас в Париж. Собирайтесь немедленно.

– Но позвольте, я, конечно, готов, но нужны документы, официальные бумаги, – растерялся Лавров.

– Бумаги выправлены. Фальшивые, но вполне приличные. Вас будут звать доктор Веймар.

– В таком случае поехали сначала в Вологду. В целях конспирации я отдал туда переписывать свои рукописи.

– В Вологду нельзя, вас там узнают. Рукописи заберу я сам, – деловито ответил Лопатин. – Завтра рукописи будут у нас, а вы – собирайтесь в путь.

В назначенный вечер Герман Александрович Лопатин подвязал щеки Лаврова платком, подложив еще и вату, – не сбривать же из-за побега бороду, но и вид надо принять неузнаваемый. Мать Лаврова, прикрыв ставни, поставила в кабинете свечи, чтобы все думали, что сын, как обычно, работает, перекрестила обоих, и скоро они уже мчались в санях по глухой лесной дороге.

На крошечной станции за Ярославлем Лопатин пересадил Лаврова с саней в поезд до Москвы. Из Москвы в Петербург они тоже ехали на поезде.

1 марта 1870 года Лавров прибыл в Париж и тут же отослал назад паспорт. Через несколько недель по этому паспорту переехал границу и Лопатин. Денег у него почти не было, он поселился в крошечной комнатенке в Латинском квартале, где жили бедные студенты да бродячие художники.

– Какое несчастье, что Герцен умер и нам не суждено перенять у него эстафету лично! – говорил Лавров Лопатину во время прогулок по Парижу. – За эти недели я понял – здесь все пахнет надвигающейся революцией.

Скоро рабочий-переплетчик Варлен – «душа Интернационала во Франции» – уже вводил их в одну из парижских секций Интернационала.

По вечерам в своей каморке под крышей Лопатин усиленно изучал том «Капитала». В Петербурге между первым и вторым арестом вместе с приятелем и единомышленником Даниельсоном они уже читали эту только что полученную тогда книгу. И обсуждали ее, и говорили, что немедленно надо ее переводить.

Но легко пожелать. А попробуй подступись к делу, если многих слов и понятий, которые употреблял Маркс в своем научном труде, в русском языке не существовало. Это не то что развлекательный роман переводить, – тут надо глубоко вникнуть в смысл всех исследуемых явлений и создать точные, равные немецким русские термины.

Лопатин подружился с зятем Маркса, Лафаргом, много раз советовался с ним, как взяться за перевод.

– Поезжайте в Лондон и посоветуйтесь с Марксом сами, – предлагал Лафарг.

– А примет он меня? – робел Лопатин.

– Обязательно. Я напишу вам рекомендательное письмо.

Уже в первый вечер они подружились. Лопатину было двадцать пять лет, Марксу – пятьдесят три.

Лопатин говорил по-немецки, вставлял французские, английские обороты, на помощь пришла и латынь.

Маркс громко смеялся над его рассказами, он звал младшую дочь, жену, чтобы те тоже послушали.

Тусси, четырнадцатилетняя девочка-подросток, тут же взялась исправлять английское произношение у Лопатина.

На несколько часов Маркс и Герман уединились в кабинете. Лопатин читал по-русски переведенные места из «Капитала».

– Я специально изучил этого автора, которого вы разбираете, – говорил он Марксу, – и заметил еще большую путаницу понятий, против той, которую отметили вы. – Лопатин не сразу отважился на замечания: а ну как Маркс обидится, осмеет.

– Это прекрасно! – обрадовался Маркс. – Объясните подробнее.

Лопатин стал объяснять.

Маркс тут же достал рабочий экземпляр книги и стал делать пометки.

– Однако ни один из русских пока еще не изучил так глубоко мою книгу, как вы, да, пожалуй, и среди моих соотечественников найдется немного, – проговорил Маркс, когда Лопатин замолчал. – Ваши замечания ценны, и я использую их при подготовке нового издания.

– Женни! Этот могучий молодой человек к тому же обладает и могучим умом! – говорил Маркс за столом вечером.

– Боюсь, что могучему телу и могучему уму Брайтон не дает достаточно пищи, – пошутила Женни. – Переселяйтесь к нам, – предложила она уже серьезно. – Я ведь знаю, как живется эмигранту, особенно в первый год. У нас в доме вы всегда найдете отдельную комнату, и никто вас не стеснит: бродяжничайте сколько влезет, если понадобится, а на столе для вас всегда будет готовая еда.

– Мама, господину Лопатину это не надо. В Брайтоне он специально купается вдали на бесплатном пляже и ест там ракушки! – с благоговением сказала Тусси.

– Милая, если бы ты хотя бы три дня ела одни ракушки, ты, я думаю, сбежала бы от такой жизни куда угодно. Переселяйтесь к нам! – снова предложила Женни Лопатину.

– К тому же вам потребуется немало книг, а в Брайтоне их не найти, – добавил Маркс.

Они вновь уединились в кабинете, и Маркс подробно расспрашивал о Чернышевском.

– Я ведь специально стал изучать русский, чтобы прочесть его работы.

Лопатин рассказывал все, что знал по Петербургу и от Лаврова, дружившего с великим каторжником.

– Мы здесь с вами разговариваем, а Николая Гавриловича каждый день водят в кандалах на каторжные работы, – проговорил Маркс. – Это преступно: один из самых глубоких умов нашего времени отнят у человечества!

– А в это время в русской эмиграции разброд, Бакунин, убежавший из России, обманывает всех подряд, – добавил Лопатин. – Чернышевский нужен именно здесь, я уже понял это. И я думаю, мы сумеем спасти его.

– Это не так просто, дорогой Герман, – Маркс заговорил тихо, – тут важно не переоценить силы, а еще важней – провести все дело в полной секретности. Эмиграция наводнена шпионами.

Когда поздно вечером Лопатин уходил, его провожала вся семья.

А на другой день Маркс сказал полушутливо Женни:

– Прекрасный парень! А что, если нашу Тусси выдать за него замуж? Ты видела, как она на него смотрела!

Женни и Ленхен, обойдя окрестные улицы, нашли для Энгельса дом на Риджентс-парк-род номер сто двадцать два. Дом был удобен, недорог, в десяти минутах ходьбы от дома Маркса, и Женни написала в Манчестер, чтоб Энгельс поторопился с переездом. К этому времени Энгельс кончил все дела, которые его держали здесь.