— Вам скучно в Австралии?

— И да и нет, — ответил он, отпив немного шампанского. — Вообще… мне скучно жить!

— Это, видимо, тяжело. И что, здесь, в Австралии, вы так и не нашли экзотики?

— Увы…

— И вместо экзотического животного, вместо кенгуру, вы меня решили подстрелить… своим лукавством? — серьезно спросила она.

— Опять! Опять вы меня обвиняете… Я никого не решил подстрелить, просто вы мне понравились! — сказал он легко и весело.

Дели рассмеялась и почувствовала, что на щеке у нее уже румянец: впрочем, она это видела и в зеркальной поверхности ножа, к которому не притронулась. «Все же щеки более красные, чем хотелось бы», — подумала она и отодвинула нож от себя подальше.

— Филадельфия, а вам не кажется, что это вы меня поймали на крючок вашей баржи? — снова улыбнулся он, подняв брови. И сейчас он показался ей совсем не старым, весьма милым и симпатичным джентльменом; и лицо у него не такое вытянутое, как раньше.

— Максимилиан, скажите честно: разве мало молоденьких и симпатичных леди, я не говорю здесь, в Мельбурне?

— Вы до сих пор обо мне превратного мнения. Зачем мне молоденькие девушки?

— Зачем вам я?! — резко, требовательно спросила она, глядя прямо в его немигающие серые глаза.

— Затем, что вы мне нравитесь, — просто ответил он, тоже глядя ей в глаза.

Дели огляделась в поисках своей картины, которая наверняка должна была висеть на стене, и действительно, в другой комнате, через дверной проем, она увидела — ее пейзаж висит на стене.

— Для украшения вашего жилища, как мой пейзаж? — кивнула она в сторону картины.

— Не знаю… — серьезно сказал он, нахмурившись.

— Что значит — не знаю? — почти передразнила его Дели. — Вам не кажется, что мы как-то слишком быстро перешли на «ты»?

— Совсем нет, мисс Гордон, может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что я — сама любезность, — с иронией сказал он.

— Да, мы все еще чересчур любезны, но не кажется ли вам, что мы слишком быстро…

— Сблизились? — подсказал он просто и прямо.

— Совершенно верно. И мне это совсем не нравится…

— А мне нравится, — серьезно сказал он.

В груди Дели что-то встрепенулось, словно кто-то изнутри легко стукнул ее в сердце. Ей очень понравилось это уверенное и серьезное, не терпящее возражения «мне нравится».

— Откуда вы узнали, что вчера были похороны? Вы ведь не случайно там оказались? — спросила она без тени улыбки.

— Дели, давайте перейдем на «ты», если вы не против?

Она неопределенно покачала головой и промолчала.

— Я попросил мальчика-посыльного, который в городе знает многих, расспросить о «Филадельфии»…

— И обо мне, — добавила она.

— И о владельце парохода. Какой-то шкипер в таверне, или, как это называется у вас, в питейной забегаловке, сказал, что у вас похороны. Я и решил как-то поддержать тебя…

— Почему же вы не подошли?

— Не знаю. Я не смог. Было слишком много молодых людей, и что-то мне мешало, — замялся он.

— Да, это были мои дети, их у меня четверо.

— Видимо, их, как это ни смешно прозвучит, постеснялся. Мне показалось, мое присутствие будет излишним.

— Зря! — воскликнула она. — Зря вы постеснялись… Ты знаешь, а я почувствовала твою поддержку, что ты рядом со мной, что ты хочешь как-то успокоить меня, что ли… Я тебе благодарна за это, — совершенно серьезно сказала Дели.

— Благодарна? И не более того? — прищурился он.

— Максимилиан! Ты требуешь от меня слишком многого! — воскликнула Дели в изумлении. — Вчера я похоронила мужа, а сегодня сижу с тобой!.. И совсем не из-за того, что ты… Что я… — Она запнулась, подыскивая слова и учащенно дыша. — Если бы не дети, если бы мне не нужны были деньги, чтобы учить Алекса, чтобы Мэг могла жить в городе. Нам нужно заплатить за похороны…

— Со мной ты ни о чем можешь не беспокоиться.

— Максимилиан! — вскричала она и ударила кулаком по столу. Она поняла, что шампанское бросилось в голову, лицо Максимилиана немного поплыло перед глазами, чрезвычайно странно! Она так мало выпила, ей стало дурно от этого запаха роз, от непривычно изысканного завтрака — или он, со своей прямотой, так на нее влияет, что закружилась голова?

Максимилиан расхохотался:

— Ну ты совсем как моя жена. Она тоже закатывает истерики, когда чем-то недовольна.

После этих слов у Дели мгновенно просветлело в голове, она сменила гнев на милость:

— Слава Богу, что ты не скрываешь, что женат.

— И в самом деле ты обо мне очень плохо думаешь. Ты ведь меня совсем не знаешь…

— И ты меня тоже, Макс, — добавила она, вскинув брови.

Он попытался что-то съесть, но на лице его появилось брезгливое выражение, и он отодвинул тарелку.

— Дели, моя жена — пустая, ограниченная женщина. Мы давно не живем вместе. Она переехала под Рединг и живет там в небольшом поместье, которое я, пожалуй, специально для нее и купил, чтобы она была подальше от Лондона. Она живет там вместе с моей средней дочерью. Я давно хочу развестись, Дели… Мы уже не любим друг друга. Может быть, никогда и не любили. Она…

— Пожалуйста, не надо говорить о ней плохо, — сказала Дели, прервав его на полуслове. — «Пустая, ограниченная»… Если твоя жена, как ты говоришь, пустая и ограниченная, то я, на твой взгляд, видимо, бескрайняя? Ты так, что ли, думаешь?

Он неожиданно звонко расхохотался:

— Дели, как ты меня радуешь!

— Да-да, наверное, так же, как моя картина или даже более, — сухо сказала она.

— Дели, Дели… — Он перегнулся через стол и хотел поймать ее за руку, но она отдернула руку и резко встала.

— Максимилиан!

— Да, ты права, — грустно согласился он.

Не зная, садиться ли ей снова за стол или быстро выбежать отсюда, Дели стояла, крепко держась за резную спинку стула, словно боялась упасть.

— Я хочу еще раз взглянуть на то, что нарисовала.

— Пожалуйста.

Дели прошла в другую комнату: это оказалась просторная спальня с большой кроватью, застеленной шелковым покрывалом с кистями. На спинке кровати висели два шелковых халата: один черного цвета с красными большими пионами, другой желтый с мелкими попугайчиками, видимо, китайской работы.

Дели подошла к своей картине, висящей на стене, увидела дыру от пули и вздохнула: пейзаж был бесспорно хорош, но холст безнадежно испорчен.

Сзади почти неслышно подошел Максимилиан, спиной она почувствовала тепло, исходившее от его груди. Он чуть коснулся ее локтя, и Дели резко обернулась, вопросительно глядя на него. Она хотела прочесть по его лицу, что это значит? Как ей понять то, что она только что увидела? Его серые глаза цвета неба на ее пейзаже печально смотрели на нее и говорил об огромном сожалении.

— Ах, Дели, если бы я был женат на тебе, может быть, я был бы счастлив… — сказал он так грустно и пронзительно-печально, что у Дели похолодело в груди.

— Максимилиан. Макс, тебя правильно прозвали безумцем. Ты видишь меня второй раз в жизни.

— Третий.

— Пусть третий, но тебе не семнадцать лет, и мне, увы, тоже, — почти прошептала Дели.

— Я вижу, что тебе не семнадцать. Но все равно я хочу тебя видеть каждый день, — глухо и хрипловато сказал он.

«Как временами все-таки проскальзывает в нем эта прямота, скрываемая вежливостью. Когда он так просто говорит, то похож на Брентона и Бренни одновременно. Но почему он это сказал? Может быть, выбилась седая прядь?» — обеспокоенно подумала Дели и провела рукой по волосам.

— Почему ты хочешь видеть именно меня? — усмехнулась она.

— Дели, ты напрашиваешься на комплимент? — Максимилиан скривил свои тонкие розовые губы.

— Ни в коем случае. Просто мне интересно, что может найти богатый помми в обыкновенной австралийской… — Она хотела сказать «старухе», но смолчала — ведь она не старуха, внутри она чувствует себя просто двадцатилетней девушкой. — Вдове, — добавила она. — Какая во мне экзотика? Трубки во рту нет, я вроде бы не ругаюсь, как пьяные матросы, так что же во мне… необычного?