Фотограф накинул на себя черную ткань, высунув из-под нее руку со вспышкой.

— Сейчас, одну секунду, сейчас вылетит птичка, пожалуйста, улыбайтесь, вот сейчас…

Но Дели не увидела, как вылетает птичка, она почувствовала, что руки Берта обхватили ее как раз в тот момент, когда она, застыв, смущенно улыбалась, глядя в глазок камеры, и на своих губах она ощутила его горячие губы, ощутила его горячий острый язык. Все произошло в долю секунды, Дели хотела оторваться от него, потянула рукой за шею страуса, и как раз в этот момент раздался небольшой хлопок вспышки.

Дели вырвалась и с силой ударила Берта по щеке.

— Подлец! — прошептала она, задыхаясь.

— Дели, не сердитесь, — сказал он улыбаясь и потирая щеку грязной ладонью с зеленоватыми пятнами от краски. — О Дели! Я ужасно виноват, я вас немного испачкал! — вскричал он, страдальчески подняв свои длинные черные брови.

Дели взглянула и увидела, что на ее белом костюме остались небольшие пятна берлинской лазури и охры, такие же, как и на его черной блузе.

— Негодяй! Уничтожьте фотографию, — сказала она фотографу и быстро пошла к выходу, но ноги у нее с каждым шагом все слабели и слабели, становясь ватными; казалось, они сами замедляли шаг, дожидаясь, когда ее догонит Берт.

— Если хотите, пожалуйста, мы уничтожим, сколько с меня, вот получите, — услышала она, как говорит Берт фотографу.

Через несколько секунд он догнал ее. Дели краешком глаза посмотрела на него, но прежней вульгарной веселости на его лице она уже не увидела. Возле его глаз лучились многочисленные морщинки, но его глаза улыбались уже по-другому.

Некоторое время они шли молча, потом он сказал:

— Теперь я действительно завидую Максимилиану.

— Мне плевать на вас, Берт, как-нибудь вечером я еще потерплю ваше присутствие, но больше вдвоем мы никогда не будем!

— Очень жаль. Повторяю, мне жаль вас, жаль ваш талант, — серьезно сказал Берт, по-прежнему улыбаясь глазами.

Дели остановилась, хотя и не хотела; она почувствовала мелкую отвратительную дрожь в ватных ногах.

— Вы действительно считаете, что пейзаж неплохой?

— Помилуй, Дели, ты лучшая, да и единственная женщина-художник в Австралии, неужели ты сама этого не знаешь?..

У Дели ресницы взлетели вверх, она смотрела на него, словно видела впервые в жизни. Все те вульгарные мерзости, которые она слышала, мгновенно забылись, и до нее дошло: а ведь действительно он прав, кроме меня, женщин-художников, более или менее чего-то стоящих, в Австралии нет, или, по крайней мере, она о таких не слышала. Она спросила, просто чтобы еще раз убедиться:

— Вы действительно так считаете? Я единственная приличная художница?

— А кто же еще? Назовите мне кого-нибудь! Маргарет Стерн? Так это убожество, да она уже и не живет в Австралии, она, как и многие, подалась в Америку. А кто еще? Ну назовите хоть одну!

Как ни хотелось Дели сейчас быть строгой с этим наглецом, но улыбка сама собой озарила ее лицо. Ради того, что она услышала, стоило ехать не то что в Мельбурн, а даже на край света.

— Спасибо, вот это лучший комплимент за сегодня.

— Увы, это не комплимент. Хоть я и не люблю конкурентов, но это правда.

— Фантастический мой Берт, какие же мы с вами конкуренты?! — воскликнула она, чувствуя, что улыбается еще шире и не может подавить свою улыбку.

— Ну все-таки я тоже иногда пописываю.

Он поднял брови и смотрел ей в глаза:

— Так вы не сердитесь за то, что я вас испачкал?

— Конечно, сержусь, и не только за это. Однако давайте пойдем скорее, и найдите мне такси, мне давно пора с вами расстаться.

— А мне давно пора было с вами встретиться, — ответил он серьезно и уже более весело добавил: — Хотите, я побегу сейчас на остановку авто перед парком?

— Нет, не хочу.

— А мне хочется совершить еще какую-нибудь глупость, полетать, например, на воздушном змее, хотя зачем? У меня и так есть крылья любви, я на них могу полетать, хотите со мной?

— Нет, конечно, — брезгливо ответила она, стараясь ускорить шаг, но ноги по-прежнему были словно ватные, и это было неприятно, как в жутких снах, когда хочется бежать, а ноги не двигаются, а ужас кошмара все настигает.

— Но я прошу вас, Дели, давайте взлетим в мою мансарду, я покажу вам свои скульптурные работы.

— Нет.

— Хотите, полетим в Сидней, там у меня…

— На крыльях любви? Нет, не хочу, — вновь холодно ответила она.

— Но я умоляю, Дели. Смилуйтесь, Дели. Повремените с отъездом, хотя бы на неделю! Дели, милости прошу у вас!

— Хорошо… Значит, милости просите — или жертвы? — быстро спросила она и почувствовала, как Берт осторожно взял ее ладонь, сжал ее пальцы.

— Милости, только милости. Жертвы просит Максимилиан… — сказал он, глядя ей в глаза, и Дели увидела, как в его зрачках снова сверкают на солнце совершенно золотые искорки. «Как у Адама», — снова быстро пронеслось в голове.

Берт, быстро договорившись на стоянке такси перед парком с шофером, наконец-то посадил Дели в машину, и она рассталась с ним.

В зеркальце над сиденьем шофера Дели видела, что он стоит, глядя вслед удалявшейся машине; его невысокая фигура в черной бархатной блузе с пятнами краски и с этюдником на плече показалась Дели худой, тщедушной и похожей на фигуру Адама. Нет, это только показалось…

Дели попросила шофера отвезти ее в супермаркет и какой-нибудь престижный салон дамской одежды. Она не слишком была огорчена, что ее белый костюм испорчен, в нем все равно нельзя было идти в ресторан. Она теперь захотела, страшно захотела именно вечернее платье. Это желание было таким же сильным, как когда-то, тысячу тысяч лет назад; ей очень хотелось впервые появиться на балу с поднятыми вверх, как у взрослых женщин, волосами.

Дели снова пыталась отогнать глупые мысли, что вечернее платье не для Максимилиана, а для него — Берта. Она убеждала себя, что все равно в дорогой ресторан не в чем идти — костюм испорчен, а больше совершенно не в чем.

Такси подъехало к салону «Элизабет Хофф», и Дели вышла из машины. Войдя в дорогой салон, пахнущий духами и мехом, она оказалась в окружении трех девушек, проворно предлагавших ей различные кремы, лосьоны, новые модели платьев из Парижа; но у Дели от этих навязчивых продавщиц мгновенно пропало желание что-либо примерять или смотреть: в ней вновь проснулось ее извечное презрение к вещам; она сказала, что ей нужно всего лишь вечернее платье, и ничего более. Ей наперебой стали выносить платья различных расцветок и фасонов. Дели рассеянно смотрела на них и отрицательно качала головой. Она почувствовала, что ей почти что все равно, в чем она будет, и остановилась на темно-синем шелковом платье с открытыми плечами, почти с декольте; оно было длинное, почти до пола, с разрезом сбоку. На лифе были пришиты какие-то мелкие тряпичные цветы, собранные в маленький букетик, но Дели решила, что оторвет его.

Она подумала, что нет никаких украшений на шее, и это к лучшему. Как ее ни уговаривали бойкие девушки примерить платье, она наотрез отказалась, сказав, что ей некогда, и попросила аккуратно сложить его в коробку. Когда платье укладывали, она заметила, что кладут еще что-то белое и длинное, это оказались перчатки из тончайшего шелка, до локтей. Дели внутренне усмехнулась и желала как можно скорее покинуть этот магазин. Все-таки она не привыкла к такому глупому и пустому времяпрепровождению, она никогда не будет похожа на Бесси, которая могла каждый день часами торчать в магазинах, примеряя шляпки, чулки и платья, Бесси, к которой Дели когда-то ревновала Адама…

Выйдя на улицу, она постояла минут пять в ожидании такси, машина подъехала и быстро домчала ее до «Королевы Виктории».

Максимилиана в номере не оказалось. Дели уже собралась было примерить платье, как он вошел, разгоряченный и радостный:

— Ну как ты, дорогая? У меня все отлично. Вы хорошо прогулялись?

— Да, Макс, замечательно, — сказала Дели.