Тем не менее, все это было регрессом. "Линц" для австрийцев и до нынешнего дня остается синонимом провинциализма. Барбара Кеплер, чья тоска по Австрии была одной из причин выбора Линца Кеплером, лежала в могиле. Его одиночество вырвало у Кеплера один из его само-анализирующих воплей:

… Мой преувеличенная доверчивость, проявление благочестия, цепляние за известность с помощью потрясающих проектов и необычных действий, беспокойный поиск и интерпретация причин, духовная тоска по благодати ...

Ему было не с кем разговаривать, не с кем было даже вести споры.

Последняя необходимость, правда, появилась, благодаря местному пастору, некоему Даниэлю Хитцлеру. Он тоже прибыл из Вюртемберга и знал все о скрыто-кальвинистских отклонениях Кеплера. При первой же встрече, когда Кеплер приступил к исповеди, у них случились пререкания. Кеплер отрицал, как он делал всегда, лютеранскую доктрину вездесущести – всеприсутствия Христа в мире, не только духом, но и телом; в то время, как Хитцлер настаивал на письменном подтверждении согласии с этой доктриной (которая впоследствии лютеранской теологией была отвергнута). Кеплер отказался дать такое заявление, а Хитцлер отказал ему в исповеди. Кеплер отослал жаркую петицию Церковному Совету в Вюртемберг; Совет ответил длинным, терпеливым, отечески нравоучительным письмом, в котором советовал Кеплеру заниматься математикой, а теологию оставить теологам. Кеплеру пришлось исповедоваться в в общине за пределами Линца, пастор которой был более терпимым; Церковный Совет, пускай и поддерживая пастора Хитцлера, не запретил его коллеге причастить заблудшую овцу. Кеплер протестовал против ограничения его свободы совести и жаловался на то, что сплетники называют его атеистом и лицемером, пытающимся тянуть выгоды от католиков, но и флиртовать с кальвинистами. Тем не менее, это повторяющееся падение между тремя стульями, похоже, соответствовало его внутренней природе:

Мое сердце болит оттого, что три группировки с треском рвут правду на куски между собой, так что я должен собрать крохи, где только могу найти их, и вновь складывать их вместе (...) Я тружусь, чтобы примирить стороны друг с другом, если это может быть сделано искренно, так что я должен быть в дружбе со всеми из них (...) Глядите, я был привлечен либо всеми тремя сторонами или, по крайней мере, двумя из них против третьей, возлагая надежды на соглашение; но мои противники привлечены только одной стороной, воображая, что там в обязательном порядке должны быть разделение и вражда. Мое отношение ко всему этому, да поможет мне Бог, христианское; их же, я даже и не знаю, какое.

(цитируется по книге "Иоганн Кеплер в собственных письмах", стр. 252, сноска).

Это был язык Эразма и Тидеманна Гизе, язык Золотого Века Терпимости – но он был совершенно не к месту и не ко времени в Германии кануна Тридцатилетней войны.

Охваченному этой европейской катастрофой, Кеплеру пришлось вынести и дополнительное испытание: нечто вроде ужасного частного эпицикла, крутящегося на большом колесе. Его старая мать была обвинена в колдовстве, ей угрожало сожжение заживо. Разбирательство длилось в течение шести лет, с 1615 по 1621; по сравнению с этим, квази- или псевдоотлучение Кеплера казалось лишь незначительным неудобством.

4. Процесс о ведьмовстве

Мания охоты за ведьмами, которая нарастала в силе в течение всего шестнадцатого века, своей вершины достигла в первой половине семнадцатого столетия, в одинаковой степени и в католической и в протестантской частях Германии. В Вайль-дер-Штадте, идиллическом месте рождения Кеплера, где проживало две сотни семей, в период между 1615 и 1628 годом сожгли тридцать восемь ведьм. В соседнем Леонберге, где проживала теперь мать Кеплера, точно таком же маленьком городке, шесть ведьм сожгли одной только зимой 1615 года. То был один из ураганов безумия, что случается в мире время от времени, и, похоже, человечество без них не может обойтись.

Мать Кеплера была теперь скрытной маленькой старушкой, чья назойливость и злой язык, вместе с ее подозрительным происхождением, заранее определили ее в качестве жертвы. Она была, как мы помним, дочерью трактирщика, выращенной теткой, которая, как говорили, погибла на костре; а муж ее был наемником, который скрылся, едва-едва избежав виселицы. В том самом 1615 году, когда Леонберг был охвачен ведьмовской истерией, у Катарины случилась ссора с другой старой каргой, ее бывшей лучшей подругой, супругой стекольщика Якоба Рейнгольда. Это, должно быть, и стало причиной ее несчастий. Жена стекольщика обвинила Катарину в том, будто бы та дала ей ведьминское варево, которое стало причиной хронической болезни (на самом же деле ее недомогания были вызваны абортом). И вот теперь стали вспоминать, что различные горожане заболевали в различное время после того, как им предлагали попить из оловянной кружки, которую Катарина всегда держала готовой для своих посетителей. Жена Бастиана Майера от этого скончалась, а школьного учителя Бойтельшпахера после того парализовало. Вспоминали и о том, что как-то раз Катарина просила могильщика достать ей череп ее родителя, из которого она желала сделать винный кубок для своего сына – того самого придворного астролога, а на самом деле – адепта черной магии. Она же сглазила ребенка портного Даниэля Шмидта, который сразу же после того и скончался; она была известна тем, что умела входить в дома сквозь запертые двери, а еще довела до смерти теленка, из которого она изготовила котлету и дала своему сыну, бродяге Генриху.

У самой большой неприятельницы Катарины, супруги стекольщика, имелся брат, который был придворным цирюльником герцога вюртембергского. В тот роковой, 1615 год, сын герцога, принц Ахиллес, прибыл в Леонберг поохотиться, забрав в своей свите и цирюльника. Цирюльник и городской провост (начальник местной полиции) напились вместе и притащили мамашу Кеплер в мэрию. Там цирюльник приложил кончик меча к груди пожилой женщины и потребовал излечить его сестру колдовством от всех тех недомоганий, которые наслала на нее ведьма Катарина. У той хватило ума отказать – иначе ее стали бы судить; и теперь ее семья подала иск о клевете, чтобы защитить старуху. Но городской провост заблокировал иск о клевете, начав судебное разбирательство, обвиняя Катарину в колдовстве. Случай, давший ему возможность вести дело, включал девочку двенадцати лет, которая тащила кирпичи в печь для обжига, но когда на дороге ей встретилась старуха Кеплер, девчонка почувствовала резкую боль в руке, что привело к временному параличу. Эти неожиданные и колющие боли в предплечье, плече или бедре сыграли серьезную роль в суде над Катариной и другими ведьмами; до нынешнего дня боли при люмбаго и кривошея в Германии называют Hexenschuss – выстрел ведьмы.

Разбирательства были долгими, ужасающими и подлыми. На различных стадиях суда младший брат Кеплера, Кристоф, инструктор по военной подготовке леонбергской милиции, и его свойственник, викарий, отказывались от пожилой женщины, пререкались относительно расходов на защиту, и вполне возможно, что были бы рады увидеть, как их мать сожгут, чтобы со всем уже было покончено; их останавливало лишь то, что подобный исход отрицательно повлияет на их буржуазную респектабельность. Кеплер всегда был обречен сражаться без союзников, за непопулярные идеи. И начал он с контратаки, обвинив преследователей своей матери в том, что их надоумил сам дьявол; и безапелляционно порекомендовал, чтобы Городской Совет Леонберга следил за своими действиями и не забывал, что сам он был Придворным Математиком Его Императорского Величества, в связи с чем он отослал ко двору копии всех документов, связанных с делом его матери. Подобного рода дебют произвел желательный эффект, в результате чего городской провост, цирюльник и их клика начали вести себя более осторожно и искать больше доказательств, прежде чем приступать к формальным обвинениям. Но тут Мамаша Кеплер любезно предоставила им таковые, предложив провосту серебряный кубок в качестве взятки, если тот не станет раздувать дело девочки с кирпичами. После этого, ее сын, дочь и зять решили, что единственным решением станет бегство, они упаковали Мамашу Кеплер и отправили ее в Линц к Иоганну, куда она и прибыла в декабре 1616 года. Сделав это, Кристоф с викарием написали в герцогскую канцелярию, что обвинения провоста, похоже, были оправданы, в связи с чем они отказываются от старой Катарины, так что пускай теперь ею занимается правосудие.