Спустя семь месяцев, в сентябре 1627 года, работа наконец-то была завершена. И тут как раз подоспела книжная выставка на Франкфуртской Ярмарке. Кеплер, который закупил бумагу, отливал какую-то часть шрифта, действовал в качестве старшего рабочего в типографии и вообще за все платил, теперь лично отправился во Франкфурт с частью первого тиража в тысячу экземпляров, чтобы устроить там их продажу. По-настоящему, и швец, и жнец, и на дуде игрец.

Последней из казней египетских, с которой пришлось смериться Кеплеру, были наследники Тихо, вновь появившиеся на сцене. Юнкер Тенгнагел умер пятью годами ранее, но Георг де Браге, неудачный потомок великого датчанина, продолжал вести партизанские действия против Кеплера в течение всего этого времени. Он ничего не понимал в содержании книги, зато он был против того, что предисловие Кеплера занимало больше места, чем его собственное, равно как и против замечания Кеплера о том, что он улучшил наблюдения Браге, поскольку он считал это оскорблением чести отца. Поскольку работа не могла быть напечатана без согласия наследников, первые два листа, содержащие посвящения и предисловия, пришлось перепечатывать дважды; так что в результате, среди сохранившихся копий существуют три различные версии "Таблиц".

Более, чем на сотню лет Tabulae Rudolphinae оставались незаменимым инструментом для изучения неба – как планет, так и неподвижных звезд. Большая часть книги состоит из таблиц и правил для предугадывания положений планет, а так же созданного Тихо каталога для 777 месторасположений звезд, но Кеплер это число увеличил до 1005. Кроме того, здесь же имеются таблицы преломлений и логарифмы^[289], впервые представленные для использования астрономами; а так же перечень городов мира, чьи долготы соотнесены к Гринвичу Тихо Браге – меридиану Ураниборга на острове Вэн.

На фронтисписе, разработанном рукой Кеплера, представлен древнегреческий храм, под колоннами которого в живом диспуте участвуют пять астрономов: древний вавилонянин, Гиппарх, Птолемей, каноник Коппернигк и Тихо де Браге. В стене в основании храма, под ногами пяти бессмертных, имеется маленькая ниша, в которой Кеплер согнулся над грубо отесанным столом, печально глядя на читателя, похожий на одного из семи гномов, у которых жила Белоснежка. Скатерть перед ним покрыта цифрами, которые он пишет большим птичьим пером, указывая на факт, что у него нет денег на покупку бумаги. Над вершиной куполообразной крыши парит Имперский Орел, роняющий золотые дукаты из клюва. Пара этих дукатов приземлилась на скатерке Кеплера, еще пара готова упасть – полный надежд намек.

2. Натяжение лопнуло

Последние три года жизни Кеплера несут на себе навязчивое напоминание легенды о Вечном Жиде. Quis locus eligendus, vastatus an vastandus? – Какое место следует мне выбрать: то, которое уже разрушено, или же то, которое собирается быть разрушенным? Кеплер оставил Линц навсегда, и теперь постоянного дома у него не было. Ульм был всего лишь временной остановкой на время печати книги. Остановился Кеплер в доме приятеля, который отдал тот ему в полное распоряжение, и хотя в доме даже была проведена перестройка, чтобы разместить все семейство он с собой туда не забрал. По пути вверх по Дунаю из Линца, река начала замерзать, так что ему пришлось ехать дальше на повозке, а Сусанну с детьми он оставил на полпути, в Регенсбурге. Во всяком случае, именно такое объяснение он дает в письме своему корреспонденту; но в Ульме он оставался почти десять месяцев, но за женой с детьми не послал.

Этот эпизод характеризует определенную странность его поведения в последние годы жизни. Может показаться, что именно сейчас в нем проявилось наследие его бродяги-отца и дядьев. Беспокойство Кеплера нашло свой выход в творчестве: когда он закончил Рудольфовы Таблицы, напряжение как будто лопнуло, электричество отключили, и теперь он, казалось, бессмысленно двигался по кругу, движимый лишь растущим страхом. Вновь он страдал от чирьев и сыпи; он опасался того, что умрет до того, как печать Таблиц будет закончена; будущее было громадной пустошью голода и отчаяния.

И, тем не менее, несмотря на войну, его затруднительное положение, по большей мере, было надуманным. Ему предложили наиболее желательный академический пост в Италии, а посланник лорда бекона, сэр Генри Уоттон, пригласил Кеплера в Англию^[290]. Тем те менее, тот отказался.

Должен ли я отправляться за море, куда приглашает меня Уоттон? Я, немец? Я, так любящий твердый Континент, и который содрогается от самой идеи Острова, в тесных границах которого я заранее чувствую опасность?

После отказа от столь искусительных предложений, в отчаянии он просит своего приятеля Бернеггера в Страсбурге, не может ли тот устроить для него должность скромного преподавателя в тамошнем университете. С целью привлечения слушателей он даже готов составить гороскоп каждому из своих студентов – поскольку "угрожающее отношение Императора, видное во всех его словах и деяниях", не оставляет ему никаких надежд. Бернеггер написал в ответ, что его город и университет согласны принять Кеплера с открытыми объятиями, если только он пожелает почтить их своим присутствием, и предложил ученому безграничное личное гостеприимство в своем обширном доме с "очень красивым садом". Но Кеплер отказался, "поскольку он не мог позволить себе затраты на поездку"; когда же Бернеггер попробовал подбодрить Кеплера новостью, что портрет ученого украшает стену университетской библиотеки: "каждый, пришедший в библиотеку, видит его; но вот если бы они могли увидеть вас лично!", реакция Кеплера была такова, что портрет "необходимо убрать из публичного места, тем более, что навряд ли он похож на меня" (в письме к Бернеггеру от 6 апреля 1627 года).

3. Валленштейн

Враждебность императора тоже существовала исключительно в воображении Кеплера. В декабре 1627 года Кеплер выехал из Улоьма и отправился в Прагу – а он и так после Франкфуртской ярмарки жил практически в дороге – где, к своему изумлению, был принят как  persona grata. Двор вернулся в Прагу по причине коронации императорского сына как короля Богемии. Все находились в самом приподнятом настроении: Валленштейн, новый Ганнибал, изгнал датских оккупантов из Пруссии; он захватил Гольштейн, Шлезвиг и Ютландию, и повсюду враги Империи отступали. Сам Валленштейн прибыл в Прагу за пару недель перед Кеплером; в дополнение к титулу герцога Фридляндского, ему был присвоен еще и титул герцога Саганского в Силезии.

Пути императорского Генералиссимуса и императорского же Математикуса уже перекрещивались ранее. Валленштейн очень верил в астрологию. Двадцатью годами ранее, в Праге, посредник заказал у Кеплера гороскоп для юного дворянина, пожелавшего остаться неизвестным. Кеплер сделал великолепное жизнеописание будущего военачальника, которому тогда исполнилось всего двадцать пять лет, и это описание весьма соответствовало психологическому представлению о себе этого юноши – Кеплер угадал личность своего анонимного клиента (имя Валленштейна записано секретным кодом Кеплера в сохранившемся до сих пор черновике гороскопа – Прим. Автора). Шестнадцатью годами спустя Кеплера попросили, опять через посредника, расширить гороскоп - который сам Валленштейн снабдил щедрыми комментариями на полях документа – на сей раз уже без покрова анонимности. Кеплер вновь был связан обстоятельствами, но сохранил свое лицо обычными предупреждениями относительно того, что астрологии не следует особенно доверять. Этот второй гороскоп, датированный 1624 годом, завершается предсказанием на 1634, что март принесет "ужасные беспорядки по всей стране": и 25 февраля этого года Валленштейн был убит (но и десять лет дает нам круглую цифру, на которой даже хорошо оплаченный гороскоп должен был разумно остановиться – Прим. Автора).