Здесь следует отметить, что данная "весьма настоятельная" (etque etiam oro vehementer) просьба о том, чтобы Коперник опубликовал свою теорию, выражена независимо от требования кардинала о верной копии – здесь нет никаких вопросов относительно предварительной цензуры или праве вето.

Более того, не похоже, чтобы кардинал зашел настолько далеко, чтобы подгонять публикацию книги по собственной инициативе; зато имеется иное доказательство раннего благосклонного интереса Ватикана к теории Коперника. На свет божий оно выплыло не иначе как по иронии судьбы. В мюнхенской Королевской Библиотеке имеется рукопись на греческом языке, трактат некоего Александра Афродизия "По вопросу чувств и чувствительности", который ни для кого не представляет никакого интереса, за исключением того, что на титульной странице имеется следующая надпись:

Его Святейшество Климент VII подарил мне эту рукопись в 1533 году от Рождества Христова в Риме, после

того, как я, в присутствии Брата Урбино, кардинала Иог. Сальвиато, Иог. Петро – епископа Итурбо, и Мат

тиаса Курцио, врача, объяснил всем им, в садах Ватикана, учение Коперникуса относительно движения Земли.

Иог. Альбертус Видманштадиус.

Cognominatus Lucretius.

Частный и личный секретарь нашего Миролюбивого Отца.

Другими словами, Климент VII, который следовал примеру Льва Х в либеральном покровительстве Искусств, подарил греческую рукопись своему ученому секретарю в качестве награды за его лекцию по коперниканской системе. Вполне возможно предположить, что его преемник, Павел III, услышал о Копернике посредством Шенберга или Видманштада, и, любопытство его проснулось, он способствовал тому, чтобы кардинал написал астроному. В любом случае, Коперник и сам прекрасно понимал важность письма, в противном случае он не печатал бы его в своей "Книге Обращений".

Вопреки всем этим полуофициальным поощрениям, которые, казалось бы, должны были ободрить его, Коперник, как мы видели, колебался еще шесть лет перед публикацией собственной книги. Все это указывает на то, что опасался он не мученичества, но насмешки – ибо сам он был раздираем на клочья сомнениями относительно своей системы, и он прекрасно понимал, что никак не сможет доказать ее незнающим, равно как и защитить против уколов критики специалистов. Оттого и ссылки на пифагорейскую секретность и неохотное, постепенное представление системы обществу.

Тем не менее, вопреки всем предосторожностям, неспешно расходящиеся круги подняли какую-то муть, которой так опасался каноник Коппернигк. Немного, всего несколько пятнышек, говоря точнее – всего три пятна, тщательно учтенные биографами ученого. Во-первых, это грубая, но безобидная послеобеденная шуточка Лютера относительно "того нового астролога, желающего доказать, будто бы Земля ходит кругом"^[141], произнесенная лет за десять до публикации Обращений; во-вторых, единственное замечание подобного рода, содержащееся в частном письме Меланхтона от 1541 г.; и, наконец, в 1531 году или около того, в прусском городе Эльбинге (ныне Эльблонг – прим. перевод.) был выставлен карнавальный фарс, в котором наблюдающий за звездами каноник был включен в гротескную процессию, по обычаям того времени высмеивающую монахов, прелатов и церковных сановников. Вот и все гонения, которые каноник Коппернигк познал в течение всей своей жизни: послеобеденное замечание, фрагмент в приватном письме и карнавальная шутка. Но даже этих безобидных брызг с ненавистного дна колодца оказалось достаточно, несмотря на все частные и официальные поощрения, чтобы губы нашего ученого оставались запечатанными. Так продолжалось до неожиданного поворота в его жизни - появления на сцене Георга Иоахима Ретикуса.

9. Прибытие Ретикуса

Ретикус^[142], как Джордано Бруно или Теофраст Бомбаст Парацельс, был одним из странствующих рыцарей Ренессанса, чей энтузиазм раздувал взятые напрокат искры в пламя; перенося свои факелы из одной страны в другую, они действовали в качестве принимаемых с распростертыми объятиями возмутителей спокойствия в Ученой Республике. Когда Ретикус прибыл во Фромборк, "на самую окраину Земли", ему было двадцать пять лет; прибыл он сюда с решительной целью раскрутить ту самую коперниканскую революцию, которую сам Коперник пытался подавить; enfant terrible и вдохновенный невежда, кондотьер науки, преклоняющийся перед учителем ученик и, по счастью, либо гомо-, либо бисексуал, по моде того времени. Я написал "по счастью", поскольку пораженные подобным недугом люди оказываются самыми верными учителями и учениками, начиная с Сократа, и до наших дней, так что История находится перед ними в долгу. К тому же, он был протестантом, протеже Меланхтона, "Учителя Германии", и работа его была самой авантюрной из тех, которой мужчина мог заниматься в шестнадцатом столетии: а занимал он пост профессора математики и астрономии.

Рожденный в 1514 году как Георг Иоахим фон Лаухен в австрийском Тироле, древней Ретии (или Реции), он латинизировал собственное имя в "Ретикус". Еще ребенком он путешествовал со своими богатыми родителями в Италию; будучи юношей, он обучался в университетах Цюриха, Виттенберга, Нюрнберга и Геттингена. В возрасте двадцати двух лет, по рекомендации Меланхтона, ему поверили один из двух профессорских постов математики и астрономии в столь же юном университете Виттенберга – центре и гордости протестантского обучения. Другим профессором стал человек всего лишь на три года старший, Эразм Рейнгольд.

Два молодых профессора, Рейнгольд и Ретикус, совсем недавно были обращены в гелиоцентрическую космологию, о которой они знали только лишь по слухам, и крупнейшими оппонентами которой были величайшие духи Виттенберга: Лютер с Меланхтоном. Тем не менее, весной 1539 года Ретикусу предоставили отпуск для того, что бы он, не скрываясь, посетил в католической Вармии каноника Коппернигка, которого Лютер называл "глупцом, восставшим против Священного Писания".

Ретикус прибыл во Фромборк летом 1539 года. Прибыл он нагруженный ценными дарами: первым печатным изданием Эвклида и Птолемея на родном древнегреческом языке и другими математическими книгами. Молодой человек планировал задержаться в Вармии несколько недель – оставался же он, с перерывами, два года, которые оставили свой знак в истории человечества. Его прибытие в Вармию было замечательно согласовано: оно почти что совпало с эдиктом нового епископа, Дантиска, в соответствии с которым, всем лютеранам было приказано покинуть Вармию в течение месяца с последующей угрозой жизни и имуществу, если таковые лютеране вернутся. Эдикт вышел в свет в марте; тремя месяцами спустя профессор-лютеранин, прибывший прямиком из Столицы Ереси, почтил своим присутствием капитул Фромборкского собора, включая епископа Дантиска, которого он описал как "знаменитого своей мудростью и красноречием". Все это должно нам показать, что ученые эпохи Возрождения были чем-то вроде священных коров, которым позволялось неспешно прогуливаться, жевать жвачку в самой гуще индийских базаров, и никто ничего плохого им не делал.

Через год епископ Дантиск выпустил в свет второй, еще более страшный "Эдикт против Лютеранства", в котором он приказал, что "все книги, брошюры … и все пришедшее из отравленных ересью мест, должны быть сожжены в присутствии официальных лиц". В то же самое время, профессор, прибывший из самых ядовитых из всех заправленных ересью мест, пишет "Прославление Пруссии":

Возможно, боги любят меня, … ни разу еще не случилось со мной, чтобы я вступил в дом какого-либо выдающегося человека из этих земель – а жители Пруссии являются самыми гостеприимными людьми на свете – и чтобы тут же не увидал геометрических чертежей чуть ли не на пороге, либо же находил я геометрию в самих мыслях моих хозяев. Потому-то чуть ли не каждый из них, будучи человеком доброй воли, предлагает студентам этих искусств любую возможную выгоду или услугу, поскольку истинные знания и ученость никогда не отделяются от доброты и вежливости. (Rheticus, Narratio prima – Encomium Borussiae (Данциг, 1540 г.))