Но мои протесты и нехорошие предчувствия были преодолены моими друзьями. Прежде всего, среди них следует указать Гиколауса Шенберга, кардинала капуанского, известного во всех видах учености. Следующим был очень любящий меня Тидеман Гизе, епископ Кульмский, верный исследователь священной и всякой иной хорошей литературы, который частенько подгонял меня и даже настаивал, чтобы я напечатал свою работу. … Ту же самую просьбу направляли ко мне многие другие выдающиеся и ученые мужи. … Поддавшись их уговорам, я наконец-то позволил моим друзьям опубликовать труд, появления которого они так давно требовали…

После того Посвящение переходит к другим вещам. Имя Ретикуса в Посвящении не называется – равно как и где-либо еще во всей книге.

Похоже, потрясение было не из приятных. Это упущение было настолько фантастичным и несообразным, что добрый Гизе, уже после смерти Коперника, написал сконфуженные извинения Ретикусу, ссылаясь на

неприятную оплошность, заключающуюся в том, что твой учитель не упомянул тебя в предисловии своей книги. Честное слово, это никак не связано с безразличием в отношении тебя, но исключительно по причине его неловкости и невнимательности; ведь мысли его вечно были заняты чем-то, и, как тебе известно, он мало обращал внимания на что-либо, не касающееся философии. Мне прекрасно известно, как высоко оценивал он твою постоянную помощь и самопожертвование… Словно Тесей ты сопровождал его в тяжких трудах… И ясно как день, сколь много мы должны тебе за твои неустанные заботы…

Только все эти красиво звучащие извинения никак не убеждали, поскольку Посвящение, вышедшее из-под пера Коперника, не выдает нам какой-либо "неловкости" или "путаности мыслей". Это исключительно трезвый и расчетливый документ. Сознательный пропуск имени Ретикуса можно объяснить только лишь опасениями, что упоминание имени протестанта может произвести не самое удачное впечатление на Павла III. Но даже если это и так, Коперник, естественно же, мог упомянуть Ретикуса в каком-то другом месте, либо где-то в предисловии, либо в самом тексте. Полнейшее умолчание его имени было актом низким, как будто бы имя это было чем-то малозначительным; а ведь имя Коперника всегда в глазах публики было связано с именем Ретикуса по причине narratio prima, а также потому, что книга печаталась в протестантском Нюрнберге под редакцией молодого виттенбергского, а теперь и лейпцигского профессора.

Написанное Коперником Посвящение должно было попасть к Ретикусу где-то в июне или июле. 15 августа Петрей напечатал небольшую брошюру, содержащую две лекции Ретикуса по астрономии и физике (Orationes de Astronomia Geographica et Phisica – Нюрнберг, 1542). В предисловии к книжечке автор вспоминает о первом знакомстве с учителем:

Когда я услышал о грандиозной репутации доктора Николая Коперникуса из Северной Германии, меня уже назначили профессором данных наук в Университете Нюрнберга, но я посчитал, что не приму этой должности до тех пор, пока не приобрету дополнительного знакомства с его учением. Никакие преграды не могли меня отказаться от путешествия, ни деньги, ни долгий путь, ни иные досаждения^[154]. Я полагал большие надежды на ознакомление с его трудами, ведь это был человек обремененный годами, но которого гнала юношеская храбрость сообщить свои зрелые идеи в науке всему миру. И все остальные учение смогут оценить их, как оценил их я, ибо книга, которая сейчас находится под печатным прессом в Нюрнберге, готовится выйти в свет.

Как ужасно осознавать, что это последнее подтверждение верности ученика совпало по времени с тем, что его учитель ему изменил.

14. Епископ Дантиск

Предыдущие разделы относились к длительным родовым схваткам и к кесаревому сечению, которое привело к появлению Обращений в Нюрнберге. Теперь же нам необходимо вновь вернуться в кафедральную крепость Фромборка на Балтийском море, чтобы завершить рассказ о последних годах каноника Коппернигка.

А годы эти были даже менее счастливыми, чем годы ранние. В дополнение к сомнениям и заботам, связанным с публикацией книги, каноник оказался втянутым в дурацкий конфликт со своим новым епископом. Этот епископ, Иоганн Дантиск^[155], был таким же тяжким бременем в конце жизни каноника Николаса, каким в ранние годы был епископ Лукас. Во всех же других аспектах, ослепительный Дантиск был полной противоположностью мрачному Лукасу.

Этот человек был одним из выдающихся дипломатов Ренессанса, увенчанный лаврами поэт, который в юности писал эротические стихи, на старость – религиозные гимны^[156]; путешественник, гуманист, очаровывающий собеседник - короче, характер громадной привлекательности и сложности. Епископ Лукас был старше Николаса на двадцать шесть лет, епископ Дантиск – на двенадцать лет моложе Коперника, но Николас подчинялся как первому, так и второму в одинаковой степени. Подчинение авторитету – Лукасу и Дантиску с одной стороны, Птолемею с Аристотелем с другой стороны - возможно, это основной ключ к разгадке личности Коперника. Именно оно подрывало независимость его характера и независимость суждений, оно же удерживало его в возложенных на самого себя оковах, тем самым, выделяя ученого в качестве сурового реликта Средних Веков среди гуманистов Ренессанса.

В некоторых обстоятельствах старость, похоже, склонна повторять образцы юности, или, скорее, вытаскивать на свет божий образцы, затуманенные годами активности. Если Дантиск был чем-то вроде привидения, занявшего место дяди Лукаса – то не был ли Ретикус, авантюрист и заводила, в какой-то степени реинкарнацией брата Андреаса? Брат Андреас был черной овцой в семье – Ретикус был еретиком; Андреас был прокаженным – Ретикус был содомитом. Их безрассудство и неустрашимость одновременно и притягивала, и пугала робкого каноника; и его амбивалентным отношением к ним можно объяснить то, что он предал обоих.

Иоганн Флашбиндер, которому судьбой было предначертано стать погибелью преклонных лет каноника Коппернигка, был сыном пивовара из Данцига, отсюда и латинизированное имя – Дантискус, Дантиск. В свои двадцать лет он сражался против турок и татар, учился в Краковском Университете, путешествовал по Греции, Италии, Аравии и Святой Земле. После возвращения из дальних странствий он стал доверенным секретарем короля Польши, а когда ему исполнилось двадцать три года – он сделался специальным королевским посланником в различных епархиях Пруссии. Именно тогда он впервые познакомился с каноником Коппернигком, в то время секретарем епископа Лукаса, которого тот посылал в подобные миссии. Но вскоре их пути разошлись: Коперник остался в Вармии до конца дней своих, зато Дантиск, на протяжении семнадцати лет, ездил по всей Европе в качестве польского посла к императорам Максимилиану и Карлу V. Он был фаворитом обоих упомянутых императоров, равно как и своего собственного короля; Максимилиан назначил его придворным поэтом и возвел в рыцарское достоинство; Карл дал испанский дворянский титул, они оба время от времени посылали его с собственными заданиями – например, в качестве специального посланника Дантиск ездил в Венецию, в качестве посланника Карла – к Франциску I в Париж. И, тем не менее, этот сын пивовара с окраин цивилизованного мира, преуспевший в весьма деликатных дипломатических миссиях, не был снобом или даже излишне амбициозным человеком. В возрасте сорока пяти лет, на вершине собственной карьеры, он ушел в отставку – по собственному желанию, чтобы вернуться в место своего рождения, в провинцию и провести остаток жизни уже здесь – поначалу в качестве епископа Кольмно, а потом и всей Вармии.

В течение всех своих посольских лет главными увлечениями Дантиска были: поэзия, женщины и компания образованных собеседников – предположительно, именно в таком порядке. Его переписка, размеры которой можно было сравнивать с перепиской Эразма Роттердамского, включала в себя даже недавно открытый континент, Америку – он переписывался с Кортесом в Мексике. Его любовные похождения были столь же космополитическими, начиная от его тирольской "Гринеи" из Инсбрука и кончая Изопе де Гальда из Толедо, которая родила ему красавицу дочку. Его знаменитое стихотворение "Ad Grineam" (К Гринее) было очаровательной элегией о прелестях и упадке мужской силы, но в одинаковой степени он был верен любовнице из Толедо и ее дочери, Дантиске; после своего возвращения в Вармию он регулярно высылал им денежное пособие через банковские дома Фуггерсов и Велзерсов в Аугсбурге, а через контору императорского испанского посла ему переслали портрет Дантиски. Посол остался верен своим бывшим приятелям и любовницам даже тогда, когда сделался набожным католиком, на его верную дружбу с Меланхтоном, предводителем протестантов, обращение в католицизм никак не отразилось. В январе 1533 года, когда Дантиск уже был епископом в Кольмно (Кульме), Меланхтон писал ему, через линии фронтов, что он всю свою жизнь останется в долгу перед Дантиском; еще он прибавил, что даже более всех ярчайших способностей и даров Дантиска он ценит его глубочайший гуманизм (цитату приводит Прове, II, 1, стр. 334). Другой современник суммировал общее мнение, превалирующее среди ученых – лютеран в отношении католического епископа из Кольмно: Dantiscum ipsam humanitatem esse (Дантиск – сама гуманность) (цитируется там же). И последующий конфликт между Дантиском и Коперником необходимо оценивать с учетом этих обстоятельств.