Никто не должен считать невероятным / что из всей глупости и нечестивости астрологов / может прийти некое полезное и освященное знание / что из нечистой тины / можно извлечь маленькую улитку / или мидия / или же устрица либо угорь – которые все полезны для питания; / что в громадной куче простых червяков / можно найти шелковичного червя / и наконец / что в гадко воняющем дерьме / заботливая курица способна найти съедобное зерно / да нет же, жемчужину или золотой самородок / если только она будет искать и рыть когтями достаточно усердно.
Во всех сочинениях Кеплера – а это около двадцати толстенных томов in folio – в любой странице можно найти живые и наполненные весельем пассажи.
И постепенно из растерянности, и вправду, начало появляться видение. В возрасте двадцати четырех лет Кеплер писал своему адресату:
Как же образом выражение лица небес на момент рождения человека определяет его характер? На индивидуума в течение всей его жизни оно действует на манер веревочных пут, которыми крестьянин обвязывает тыквы на своем поле: они не позволяют тыквам разрастаться, зато определяют их форму. То же самое относится и к небесам: они не отбирают у человека его привычки, историю, счастья, детей, богатств или жену, но формирует его состояние…
Таким образом, космически предопределяется только шаблон , но не конкретное событие; внутри своего шаблона человек свободен. В последующие годы жизни, эта концепция Gestalt'а[201] космического предназначения становится более абстрактной и очищенной от шлака. Душа индивидуума, носящая в себе потенциальный отпечаток всего неба, реагирует на свет, доходящий от других планет, в соответствии с углами, которые планеты образуют одна с другой, и с результирующими геометрическими гармониями или дисгармониями – точно так же, как ухо реагирует на математические гармонии музыки, а глаз – на гармонии цвета. Эта способность души действовать в качестве космического резонатора обладает мистическим и беспорядочным аспектами: с одной стороны, это подтверждает родство души с anima mundi, а с другой, заставляет ее подчиняться строгим математическим законам. И в этот момент, конкретный, присущий только Кеплеру тип астрологии вливается в его всеохватное и объединяющее пифагорейское видение Гармонии Сфер.
2. "КОСМИЧЕСКАЯ МИСТЕРИЯ"
1. Совершенные тела
Из фрустраций своего первого года пребывания в Граце Кеплер сбежал в космологические спекуляции, которыми весело занимался в дни своего обучения в Тюбингене. Только теперь спекуляции начали становиться и более интенсивными, и более математическими по своему характеру. Через год после приезда – а говоря точнее, 9 июля 1595 года, поскольку Кеплер тщательно задокументировал дату – он рисовал мелом фигуру на классной доске, как вдруг его голову посетила идея, да с такой силой, что он почувствовал, что в его руках очутился ключ к тайне творения. "Радость от моего открытия", - писал ученый впоследствии, - я никогда не был способен передать словами". Это открытие определило направление всей его жизни и осталось головным вдохновением.
Идея заключалась в том, что вселенная выстроена вокруг определенных симметричных фигур – треугольника, квадрата, пятиугольника и т.д. – которые образуют ее невидимый скелет. Перед тем, как перейти к деталям, будет лучше объяснить сразу, что сама идея была абсолютно неверной; тем не менее, именно она, возможно, привела к созданию Законов Кеплера, к разрушению античной Вселенной со всеми ее колесиками и к рождению современной космологии. Псевдо-открытие, которое и начало все это, описано в первой книге Кеплера, Misterium Cosmographicum[202], которую автор опубликовал в свои двадцать пять лет.
В Предисловии к работе Кеплер объясняет, как он пришел к своему "открытию". Еще будучи студентом в Тюбингене, он слышал от своего преподавателя астрономии, Маэстлина, о Копернике, и он соглашался с тем, что Солнце должно находиться в центре Вселенной "по физическим, или, если того хотите, по метафизическим причинам". После того он начал размышлять, почему существует всего шесть планет "а не двадцать или сто", и почему расстояния и скорости движения планет были такими, какими они есть. Так начался его поход к поиску законов планетарного движения.
Поначалу он попробовал рассудить, а может ли какая-нибудь из орбит по случайности сделаться в два, три или четыре раза больше другой. "Я напрасно потратил массу времени на эту задачу, на эту игру с числами, но никак не мог найти порядка ни в числовых пропорциях, ни в отклонениях от этих пропорций". Кеплер предупреждает читателя, что рассказ о его бесплодных попытках способен чрезвычайно укачать его, словно волны на море". Поскольку эго рассуждения ни к чему не привели, он попробовал "удивительно смелое решение": Кеплер вставил дополнительную планету между Меркурием и Венерой, затем еще одну, между Юпитером и Марсом, обе сознательно очень малые, чтобы их можно было видеть, надеясь на то, что теперь-то обнаружит какую-то осмысленную последовательность соотношений. Но и этот подход не сработал, как не срабатывали другие подходы, которые он последовательно испытывал.
Я потратил практически все лето на эту тяжкую работу. В конце концов, я пришел к истинным фактам по совершенно мелкому поводу. Надеюсь, что это Божественное Провидение устроило все так, что то, чего не мог я достичь, применяя все усилия, было дано мне по чистой случайности; все сильнее мне кажется, что так случилось потому, что я всегда молил Господа, чтобы он смог завершить мой пан успехом, если все сказанное Коперником было правдой.
Причиной того приведшего к столь решительным действиям события была упомянутая выше лекция в классе, в ходе которой Кеплер должен был вычертить, по совершенно иным причинам, геометрическую фигуру на классной доске. Сама фигура изображала (тут я должен описать ее упрощенно) треугольник, вписанный между двумя окружностями; другими словами, внешняя окружность была описана вокруг треугольника, а внутренняя окружность – вписана в него.
Когда Кеплер глядел на эти две окружности, совершенно неожиданно ему пришло в голову, что их отношение соответствовало отношению орбит Сатурна и Юпитера. Остальная часть идеи пришла будто вспышка. Сатурн и Юпитер являются "первыми" (то есть, двумя самыми внешними) планетами, а "треугольник – это первая фигура в геометрии. Тут же я попытался вписать в следующий интервал, между Юпитером и Марсом, квадрат; между Марсом и Землей – пятиугольник, между Землей и Венерой – шестиугольник…"
Это не сработало – пока что еще нет, но Кеплер чувствовал, что близко подобрался к тайне. "А теперь я пошел дальше. Зачем выискивать двухмерные формы, чтобы подогнать орбиты в пространстве? Необходимо искать трехмерные фигуры – и вот, дорогой мой читатель, гляди, открытие находится в твоих руках!..."
Вся штука вот в чем. На двухмерной плоскости можно создать любое количество правильных многоугольников; но вот в трехмерном пространстве можно сконструировать ограниченное число правильных тел. Этими "совершенными телами", в которых все грани идентичны являются: (1) тетраэдр (пирамида), ограниченный четырьмя равносторонними треугольниками; (2) куб; (3) октаэдр (восемь равносторонних треугольников); (4) додекаэдр (двенадцать пятиугольников) и (5) икосаэдр (двадцать равносторонних треугольников).
Еще они назывались "пифагоровыми" или "платоновыми" телами. Поскольку каждое из них было абсолютно симметричным, его можно было вписать в сферу, так что все вершины такого тела (углы) лежали на поверхности сферы. И точно так же, каждое из этих тел можно было описать вокруг сферы, чтобы сфера касалась каждой грани в ее центре. Удивительный факт, присущий природе трехмерного пространства, что (как доказал Эвклид) число правильных тел ограничено этими пятью видами. Какую бы форму не избрали в качестве грани, никакого другого абсолютно совершенного тела невозможно сконструировать – если не считать этих пяти. Любые иные комбинации просто невозможно подогнать в единое целое.