Солнце посреди движущихся звезд, покоится само, но, тем не менее, является источником движения, оно несет в себе образ Бога-Отца и Творца… Оно распределяет свои мотивирующие силы в среде, в которой равномерно содержатся движущиеся тела, точно так же, как Отец творит посредством Святого Духа (письмо к Маэстлину от 3 октября 1595 г.).
Сам факт того, что Вселенная обладает тремя измерениями, это отражение "подписи" или "росписи" мистической Троицы:
И это уже вещь материальная, то есть, materia corporea (телесная материя) представляется в tertia quantatis specie trium dimensionum (количестве трех видов – трех измерений) (Tertium Interveniens)
Объединяющая истина между божьим и человеческим разумом представлена для Кеплера, равно как ранее – для пифагорейского Братства, вечными и окончательными истинами "божественной Геометрии".
Зачем понапрасну тратить слова? Геометрия существовала и перед Творением, она столь же вечна, как и божий разум, она сама – Бог (ибо, что существует в Боге, разве не является Богом самим?); геометрия предоставила Господу модель для Творения, и она была внедрена в человека наряду с самим божиим подобием – и она не переносится в разум человеческий только лишь посредством глаз (из Harmonia Mundi).
Но если Бог создал мир в соответствии с геометрической моделью и наделил человека пониманием геометрии, тогда, размышлял юный Кеплер, можно было бы возможным вычислить весь проект Вселенной, размышляя a priori, тем самым читая замысел Творца. Астрономы являются "жрецами Господа, призванными интерпретировать Книгу Природы", так что в обязательном порядке жрецы имеют право знать ответы.
Если бы эволюция Кеплера на этом и остановилась, он остался бы эксцентричным типом. Но я уже указывал на различие между априорными дедукциями в первой части книги и современными научными подходами во второй. Это сосуществование мистического и эмпирического, разгульных залетов мыслей и скрупулезных, упорных исследований, станет, как мы еще увидим, главной особенностью Кеплера, начиная с ранней юности и заканчивая его старостью. Другие люди, живущие в эту эпоху водораздела, проявляли такой же дуализм, но у Кеплера он был более выражен, иногда доводя его до границ безумия. Именно дуализм несет ответственность за наличие в трудах Кеплера невероятной смеси опрометчивости и педантичной предосторожности; его раздражительности и терпимости, его наивности и философских глубин. Это давало ему храбрость задавать вопросы, которые до него никто не осмеливался задавать без трепета перед их значимостью или не краснея по причине их кажущейся глупости и наивности. Некоторые из них современному уму кажутся вообще не имеющими значения. Другие вели к согласованию между физикой-землей и небом-геометрией, и это они сделались началом современной космологии. То, что некоторые из его собственных ответов были неправильными – не важно. Как и в случае ионийских философов героической эпохи, философы Возрождения были, возможно, отличались революционной природой вопросов, которые они задавали, чем предлагаемых ими ответов. Парацельс и Бруно, Гильберт и Тихо, Кеплер и Галилео сформулировали кое-какие ответы, которые до сих пор являются правомерными; но в первую – и самую главную – очередь, они были гигантами в сфере задавания вопросов. Понятное дело, что post factum всегда довольно сложно оценить оригинальность и фантазию, требуемые для того, чтобы задать такой вопрос, который до того никто не задавал. Но и в этом плане Кеплер тоже удерживает своеобразный рекорд.
Некоторые из его вопросов были вдохновлены средневековым ответвлением мистицизма, который оказался удивительно плодотворным. Смещение Первичного Движителя с периферии Вселенной в физическое тело Солнца, символа Ведущего Божества, подготовило путь для концепции гравитационных сил, символа Духа Святого, который управляет планетами. То есть, чисто мистическое вдохновение было корнем, из которого была развита первая рациональная теория динамики Вселенной, основанная на светской троице законов Кеплера.
Столь же изумительным было изобилие кеплеровских ошибок – начиная со Вселенной, построенной вокруг пяти совершенных тел, и заканчивая Вселенной, управляемой музыкальными гармониями. Этот процесс, когда ошибки порождали правду, проиллюстрирован собственными комментариями Кеплера в Mysterium Cosmographicum. Комментарии содержатся в Примечаниях ко второму изданию, но которое я постоянно ссылаюсь, написаны они были спустя четверть века после первого издания. В полнейшем противоречии к заявлению автора, будто бы его книга была написана, словно бы ее продиктовал "небесный оракул", представляющая собой "очевидное Господнее творение", Примечания Кеплера подвергали осуждению ее ошибки с ядовитым сарказмом. Как мы помним, книга начинается "Очерком моего Принципиального Доказательства", ну а комментарии Кеплера начинаются восклицанием: "Горе мне, здесь я грубо ошибся". Девятая глава имеет дело со "сходствами" между пятью совершенными телами и отдельными планетами"; Примечания же отмахиваются от них как от "астрологической забавы". Глава 10 "Относительно происхождения привилегированных чисел" описывается в Примечаниях как "пустая болтовня"; Глава 11 "Касательно расположения правильных тел и Происхождения Зодиака" в Примечаниях квалифицируется как "несущественная, фальшивая и основанная на не имеющих законной силы предположениях". В главе 17-й, Кеплер так комментирует текст, говорящий об орбите Меркурия: "здесь не все правдиво", "умозаключения во всей главе ошибочные". Очень важная двенадцатая глава – "Относительно связей между движением и величиной орбиты", в которой предвещается Третий Закон, через четверть века считается неправильной, "поскольку я воспользовался неточными, двусмысленными словами вместо арифметических методик". Двадцать первая глава, в которой обсуждаются несоответствия между теорией и наблюдениями, в Примечаниях атакуется даже бесчестным образом, например: "Данный вопрос излишен… Раз здесь никаких несоответствий нет, зачем мне изобретать какое-то?"
Но вот Примечания к этой главе содержат две ремарки совершенно в ином ключе:
Если мои фальшивые данные оказались близки к фактическим, это случилось совершенно случайно… Эти комментарии не достойны того, чтобы их печатали. Тем не менее, они доставляют мне удовольствие не забывать, сколько много окольных путей пришлось мне пройти, вдоль скольких стен пришлось мне бродить во тьме в своем невежестве, пока не нашел я дверь, которая позволила пролить мне свет на истину… И таким вот образом пришла ко мне права в мечтах.
К тому времени, когда он завершил Примечания ко второму изданию (объем которых чуть ли не равняется объему оригинала) старик Кеплер разгромил практически каждый момент в книжке Кеплера юного – за исключением имеющей для него субъективную ценность начальной точки для своего длительного путешествия – видения, которое, пускай и остающегося ошибочным в каждой детали, было "мечтой об истине", "вдохновенной дружелюбным Богом". Зато книга содержала в себе мечтания, или зародыши, о большинстве из его последующих открытий, в форме полупродуктов ошибочной центральной идеи. Но в последующие годы, как показывают нам Примечания, эта idée fixe была в интеллектуальном плане нейтрализована столькими оценками и оговорками, что уже не могла повредить работе его ума; в то время как его иррациональная вера в базовую истину осталась, в эмоциональном плане, мотивирующей силой за всеми этими достижениями. Обуздание избыточных психических энергий, порожденных иррациональной навязчивой идеей, до рационального поиска, являлось, похоже, еще одним секретом гения – по крайней мере, гения определенного типа. Этим можно объяснить искаженное видение собственных достижений, столь часто появляющееся среди них. Так, например, в своих Примечаниях к "Мистерии" Кеплер с гордостью заявляет о каких-то мелких открытиях в своих последующих работах, зато нет ни единого упоминания о первом и втором из его бессмертных Законов, которые каждый школьник связывает с его именем. Примечания, в основном, занимаются планетарными орбитами, но сам факт, что они являются эллипсами (Первый Закон Кеплера) нигде не упоминается; это так же, как если бы Эйнштейн в старости обсуждал свою работу, ни разу не упомянув относительность. Кеплер постановил для себя доказать, что Солнечная Система выстроена словно совершенный кристалл вокруг пяти божественных тел, и открыл, к собственной досаде, что в этом мире доминируют неравномерные и ничем не выделяющиеся кривые; отсюда и его подсознательное табу на употребление слова "эллипс", его слепота к собственному величайшему достижению, но и его же привязанность к тени idée fixe[209]. Кеплер был слишком разумен, чтобы игнорировать реальность, и в то же время – слишком безумен, чтобы ее ценить.