Впереди, чуть ли не за ухо, тянул утомленную клячу Вася Дмитриев. Позади плелись мы с Калгановым, хворостинами нахлестывая флегматичных коров. Каждая несла на шее, как ошейник, солдатский ремень или обрывок веревки. В свою очередь, ошейники между собой так же связаны мотузками. Весь коровий поезд веером тянулся за повозкой. Вожжи были изрублены нами на эту хитроумную упряжку.

— Просмеют нас хлопцы, как увидят, — ворчал Калганов. — Зря поторопились убрать старосту и Носатого. Умели погонять буренок, как добрые пастухи.

Нарождался новый день. Встретили мы его на старой партизанской базе.

Вечереет. Багровый диск солнца нехотя влезает в серую вату облаков. На околице Хинели мое внимание привлекает резкий короткий свист, каким обычно обмениваются наши разведчики. Придерживаю коня… Слышится дробный перестук копыт. Из переулка на галопе вылетает всадник. Это Роман Астахов. Рванув повода, останавливает разгоряченную, мокрую от пота лошадь. Окровавленная пена стекает с ее пораненной трензелями губы. Только необычное событие могло заставить Романа так гнать любимую лошадь.

— Лейтенант!..

— Отдышись, Роман, и спокойно расскажи, что у тебя приключилось.

— Не у меня… В Журавейне немцы. Из охранного батальона. Среди них есть чины полевой жандармерии.

— Они вчера в Эсмань прибыли, я знаю об этом…

— Теперь по селам разместились. Вот и в Журавейне… Фашисты похватали сельских хлопцев, девчат и, как скотину, заперли в колхозной конюшне. Завтра с утра погонят на Рыльск. Оттуда дорога известная — только в неметчину, на каторгу. — Роман перевел дыхание, зло сверкнул глазами. — И Любу взяли, гады!

Любу я знаю- — это наша связная. Как-то с разведчиками заезжал в Журавейну, меня познакомили с ней. Высокая, статная. Лицом смуглая, глаза черные, жгучие: взглянешь и утонешь в них! Волосы волнистые, заплетенные в две длинные тугие косы. Не девушка, а королева! И вот ей и ее сверстницам угрожает каторга, рабство в Германии. Или еще страшнее: увеселительный дом…

— Надо выручать. И сделать это лучше до утра, а то будет поздно.

Мне понятно волнение Астахова. Но как помочь? Немцев в Журавейне много. Да и согласится ли еще Наумов? А потом — пока мы доедем до лагеря, доложим начальству, обдумаем план операции, пока поднимем отряд, пройдет много времени. А летняя ночь коротка. Да и не сделаем ли мы хуже: гитлеровцы уже в начале боя могут поджечь сарай или расстрелять задержанных. Нет, такой вариант не подходит. А что, если без шума? Вдвоем с Романом?

Была не была! Рискнем!..

— Бери, Ромка, здесь на заставе коня для Любы и замени своего. Твой не дойдет: до Журавейни и обратно далековато. А ты уже разок сгонял туда…

Астахов недоуменно смотрит на меня.

— На выручку? Вдвоем?!.

— А что?

Я уже не думаю о том, как отнесутся к нашей «самодеятельности» Наумов и Анисименко и другие товарищи. Махнул рукой на все. Если удастся — победителей не судят. А нет — пеняй на себя!.. И потом я все-таки как-никак начальник штаба. В исключительных случаях могу принимать самостоятельные решения и действовать «именем командира»…

Погода портилась. Небо покрылось темными полосами, будто кто-то водил по нему грязным помелом. Тучи сгущались, опускались ниже. Как из решета, посыпался мелкий, холодный дождь. Над степью всплескивались зарницы, слышались глухие раскаты грома… Занепогодило, кажется, надолго. Это нам на руку, хотя ехать напрямик полем труднее, чем посуху…

Был второй час ночи, когда мы подъехали к Журавейне. Коней стреножили в балке. Поползли к конюшне, что еле угадывалась в конце села. Сквозь сетку дождя донесся окрик часового и ответ второго, потом — шлепанье ног по лужам. Вот часовые сошлись у дверей. О чем-то переговорили. Вспыхнул огонек зажигалки, красными точками затлели сигареты, прикрываемые рукавами шинелей. Солдаты прижимаются ближе к стенкам, не желая высовываться под ливень.

Подползаем ближе. Солдат медленно прогуливается возле дверей. Маленькой кометой, описав дугу, сверкнула выплюнутая им сигарета и погасла, угодив в темное пятно лужи. Мы пропускаем солдата вперед. Изготовились… Пора! Подталкиваю локтем Романа. Он сзади бросается на солдата. Взмах руки, удар кинжалом…

— Давай второго!

Роман тяжело дышит. Ему стало жарко.

— Подожди, передохну.

— Держись за мной…

Второй часовой, оглушенный ударом пистолета, успел что-то крикнуть. Подоспевший Астахов быстро разделался и с ним.

Бежим к двери. Черт бы их побрал: они так заскрипели, что у меня перехватило дыхание. Но патрули в селе не придали этому значения.

— Хлопцы, спасайтесь! — вбежал в сарай Роман. — Всем на выход! Скорее!

Арестованные бросились в разные стороны. Хорошо, что дождь! Смоет следы: ищи ветра в поле.

Любу мы взяли с собой.

С порядками в партизанском лагере Люба освоилась быстро. Среди наумовцев нашлись давнишние знакомые: однокашники по средней школе, спортсмены, с которыми, кажется, совсем еще недавно выступала на первенство района по легкой атлетике, колхозники из соседних деревень. Комиссар был доволен новенькой: смелая и настойчивая. Не даст себя в обиду и за товарищей постоит.

Однажды мне пришлось быть очевидцем такой сцены: Люба спорила с самим… комиссаром. Слушая их, я невольно залюбовался девушкой.

— А я говорю — выйдет! — горячилась она. — Нас в отряде шестеро девчат. Сила!

— Шесть лошадиных сил! — подтрунил над ней вертевшийся здесь же Калганов.

Люба пропустила мимо ушей его слова.

— Сила, можно сказать, мертвая. Да-да, не возражайте! Кто мы? Иждивенки? Пар-ти-зан-ки, вот кто! И не имеете права, Иван Евграфович, держать нас без дела. Не сидеть же нам только возле кухни да над стиркой белья.

Любу поддержали подруги. Особенно кипятилась Поля. Она что-то втолковывала комиссару о конституции и женском равноправии, о раскрепощении лучшей половины человечества, которая отнюдь не является «слабым полом»…

— Милые девушки, сдаюсь! — смеялся Анисименко. — Чего женская гвардия желает от комиссара?

— Давно бы так! — торжествовала Люба. — Отпустите нас на задание. Хоть в засаду, хоть в разведку, хоть на боевую операцию — фашистов бить.

— Грозит мышь кошке, да издалече! — посмеивался Калганов.

— Вот это ты зря, — прервал разведчика комиссар. — Рано или поздно, а девушкам придется ходить на боевые операции. Значит, надо учить их, постепенно втягивать в нашу нелегкую военную жизнь. — Он помолчал. — В борьбе бывает и так, что  с и л у  одолевает  у м е н ь е. Так-то. А насчет засады или разведки… разрешаю. Будете ходить по очереди в качестве санинструкторов. Присматривайтесь, приглядывайтесь. При необходимости раненому помощь окажете. А там и в бой можно. Только вот что, один уговор: разрешаю ходить лишь с разведчиками.

Калганов подлетел к Любе:

— Прошу любить и жаловать: вы имеете дело с лучшим разведчиком отряда. Рекомендую себя как проводника, охранника и… кавалера!

Полина не сводит с Калганова восторженных глаз. Люба же, наоборот, как будто не замечает его. От этого он становится еще назойливее.

Комиссар машинально вытащил кисет, задумался и неожиданно заговорил снова, встретившись глазами с Любой:

— А вообще вы молодцы, девчата. Учитесь воевать. Это глупый любит учить, а умный любит учиться. Только не забывайте о нашем быте и партизанском общепите. Это ведь по вашей, женской части…

Так и не закурив, он сунул кисет обратно.

Неугомонный человек эта Люба! Что-нибудь да придумает. Вчера она стрекотала на разбитой, как таратайка, машинке, училась печатать сама и «натаскивала» девчат: пригодится. Листовки партизанские быстрее будут размножать. Сегодня у нее новая идея: уговорила Коршка и Илюшу Астахова организовать соревнования между взводами. Сочинила целую программу. Тут и бег до Государева моста по трудной дороге при полной боевой выкладке, и скрытый подход к хорошо охраняемому объекту, и снятие часового… Предусмотрено даже движение по азимуту и захват «языка», и… еще, кто знает, сколько там у нее «обязательных» пунктов!..