Люба смотрит на меня, улыбается, а в глазах так и скачут веселые чертики. «Что, мол, и тебе задачку задала?..» — как бы спрашивает она.

— Ты бы еще московское «Динамо» открыла в партизанском лагере, чего тебе стоит? Бассейн для плавания, мячики, скакалочки, деды в трусиках наперегонки со старухами…

— Люди добрые, вы посмотрите на этого бюрократа, — пошла в атаку Люба. — Предполагается-то сочетание приятного с полезным!

— Ну и сочетайтесь сами, мне нет охоты в детсадики играть, — не уступаю я.

Тут подоспели «люди добрые». Первым в шалаш влетел Илюша Астахов. Подняв большой палец, многозначительно выпалил:

— Во!

— Что — «во!»? — переспросил я.

— Будем играть в волейбол.

— Какой такой волейбол? Где?

— Ну, столбы, площадка на поляне и… плетень.

Я недоуменно смотрю на Любу. Та хохочет. Наверно, выражение моего лица в ту минуту действительно было дурацким.

— Вы же знаете, Илюше мяч Роман подарил. А сетки у нас нет. Вот и придумали вместо сетки сплести из тонкой лозы что-то вроде плетня и натянуть между столбами.

Я удивляюсь все больше:

— Ну и как?

— Лучше не бывает! — подает голос Коршок. — Играй, не хочу!

— А воюй за вас деды из хозвзвода, Артем Гусаков и его бабка. Так, что ли?

— Мы же на досуге…

Вошел Анисименко. Похоже, он уже в курсе дела. Люба заранее заручилась его поддержкой.

— Уважь ты их, лейтенант. Война — войной, а и спорт нужен. — Комиссар весело оглядел молодежь, энергично махнул рукой. — Закаляйтесь!

С того дня и пошло. Кто в шахматы, кто в шашки режется, кто через окоп прыгает, кто гранаты кидает… Настоящая партизанская академия. И это однажды очень помогло.

…Группа наших разведчиков вторые сутки наблюдала за вражеским гарнизоном в крупном местечке. Там размещались оттянутые для пополнения, потрепанные на фронте пехотные части. Такое соседство для партизан было нежелательно.

Калганов и братья Астаховы стали наблюдать за гарнизоном. Но сколько ни наблюдай, много не узнаешь, если не побываешь там, досконально не выяснишь, где расположены огневые точки, как оборудованы узлы сопротивления, как охраняются казармы, штабы и склады… А гитлеровцы всегда помнили о близком соседстве с партизанами. В местечко никого из гражданских лиц не допускали.

Как быть? Думали-думали, да так ничего и не придумали. Выручил Илюша Астахов.

— У меня в голове идея завелась, — сказал он, сбрасывая разбитые, не по ногам большие кирзовые сапоги. — Дядя Коля, в твоей сумке все есть. Достань шило и нитки. Сшей из холявок футбольный мяч. Все равно от сапог одни дырки остались. Только быстро…

— Это зачем? — удивился Калганов, — И обязательно сейчас?

Хлопец хитро улыбнулся:

— Пока это секрет. Может, что и получится.

Скоро какое-то подобие футбольного мяча было готово, набили его носками и портянками. Калганов критически повертел в руках плод коллективного творчества:

— Прямо скажем, в музее изящных искусств такому экспонату цены бы не-было.

— Сойдет, — бросил Илюша. — Как говорят французы: чем хуже, тем лучше… Я где-то читал.

…На улицах появился босоногий сорванец с мячом невиданной формы, из швов которого вылезало какое-то рванье. Солдаты хватались за бока и безудержно хохотали, некоторые хлопали в ладоши. А Илюша изо всех сил колотил по мячу ногами, подбрасывал его вверх, бил головой. Тучи пыли неслись за хлопцем, а он все бежал с улицы на улицу, побывал и на площади и огородами благополучно выбрался из местечка.

Комиссар вскоре узнал о затее с «футболом». Сразу же вызвал меня.

— Ты ставил задачу на разведку местечка?

— Да, я.

— И опять ни с кем не согласовал?

Комиссар оторвал кусок газеты, стал свертывать цигарку.

— Аника-воин… Зачем Илюшу-то послал? Ведь запросто могли сцапать его фрицы с этим дурацким мячом вместе. Хлопца беречь надо, талант, а ты на рожон его суешь. — Комиссар затоптал цигарку, так и не свернув ее. — Ладно, все хорошо кончилось. А если бы… Учти, лейтенант, с тебя будем строго спрашивать. — И еще раз повторил: — Учти, говорю. А чтобы ты хорошенько почувствовал свою оплошку, посидишь на базе. На боевую операцию не возьмем. Занимайся бумажками: выпустишь боевой листок, напишешь сатирические куплеты. Выступим в селах перед колхозниками…

Я молча проглотил пилюлю. Горькую и, как мне тогда казалось, незаслуженную.

Комиссар знал, как наказать. Для каждого партизана было позором, когда его отстраняли от участия в боевой операции. Но делать нечего. Приказ есть приказ.

Мне потребовалась писчая бумага, а запасы ее иссякли. Как быть? Задерживался выпуск боевого листка и сатирических частушек. Помогла Полина.

— У Любы две общие тетрадки, сейчас я вам их принесу.

— Так Люба на задании, а без нее неудобно.

— Еще чего! — воскликнула Полина. — Свои люди, как-нибудь сочтетесь. — Она лукаво улыбнулась.

Через несколько минут я держал в руках общую тетрадь в клеенчатой обложке. А сам думал: «Что кроется за улыбкой девушки? Она о чем-то догадывается? А что, если?..»

И я стал вспоминать, как Люба разговаривала со мной. Ее улыбка, карие глаза всегда лучились, она будто прислушивалась к себе. Но мне казалось, что так девушка держится и с другими. Чем больше думал я о Любе, тем больше сомневался. А как же тогда Калганов? Нет, так дело не пойдет, надо поговорить с ней…

Встретились мы вечером. По тому, как озарилось радостной улыбкой смуглое лицо девушки, как дрогнули губы, понял: Любе приятна встреча. «Неужели правда? Или мне так кажется?»

Я молча смотрел на нее, и Люба вспыхнула, стыдливо опустила глаза. Она была растеряна. Так стояли мы друг перед другом, оба красные и смущенные…

Как весенний ветерок, влетела Люба на поляну:

— В отряде комсомол будет!

— А может быть, и партия! — подхватил Коршок. — Комиссар собирает у себя политруков и коммунистов. Вот и меня послал за лейтенантами Буяновым и Сачко.

Партизаны встретили новость каждый по своему.

Дмитриев широко улыбнулся. Калганов смутился и покраснел: надо изживать в себе анархистские замашки, а это ой-ой как трудно.

Илюша Астахов решительно тряхнул отросшим чубом, как будто дело касалось вопроса, уже давно и бесповоротно решенного. Годами он, конечно, мал, но опыта житейского у него побольше, чем у иных. «Не спрашивай старого, спрашивай бывалого», — говаривал про Илюшу Анисименко. И это верно. Лишения и тяготы военной жизни Илья разделял наравне со всеми. И попробуй кто из старших пожалеть его, сделать скидку! Задавал же тому перцу Илюша… А вот скоро он поступит в комсомол. По-настоящему, как полагается: при секретаре и председателе собрания. Честь по чести. Все, как у людей. Комсомольский значок, которым наградил его брат Роман за военную хитрость, станет говорить и о принадлежности хлопца к боевому комсомольскому племени.

Илюша бежал вслед за Коршком и пел:

Вечером возле костра на берегу речушки Ивотки проходило открытое комсомольское собрание. Кроме охраняющих лагерь, на собрание пришли все партизаны наумовской группы, даже Артем Гусаков со старухой.

Со времени перехода из Брянских лесов нам впервые довелось собраться вот так, всем вместе. Это была уже не группа, а целый отряд: сотни полторы. У разведчиков появились трофейные автоматы. Многие партизаны обзавелись пулеметами. Была у нас пушка и минометная батарея.

Большинство оружия отнято в боях у полицаев.

Партизаны почти не бывают на базе: все время на операциях. В крупные бои мы не ввязываемся: они нам невыгодны. Наша тактика — скрытый марш-бросок, молниеносный удар по вражескому гарнизону, захват оружия и — расширение партизанской зоны за счет вытеснения или уничтожения полицейских сил. Чаще же мы выходим на засады и на диверсии вблизи сел. Действия одновременно на разных участках путают противника, вызывают растерянность и панику. Этого мы и добиваемся…