И вот мы все вместе. Сами удивляемся. Не думали, что нас такая сила!

Комиссар Анисименко не мог скрыть радости: как самое близкое, кровное дело, восприняли люди весть о создании комсомольской организации: «Сто голов, сто умов, каждый что-то присоветует…»

Необычным было это собрание. Да и трудно, пожалуй, назвать его так. Скорее это дума — одна большая дума о молодежи, о ее месте в партизанской войне. Артем Гусаков так и сказал: «Устав уставом, а что миром положим, так тому и быть». Решая судьбу людей, думали и о дальнейшем развертывании партизанской борьбы в Эсманском и соседних районах Сумщины и Курской области.

Рекомендации давали коммунисты: капитан Наумов, лейтенанты Сачко и Буянов, политруки взводов. Тут все знали друг друга, оценили в боях, кто чего стоит. Знали и о слабостях каждого.

— Человек что замо́к, — сказал Анисименко, — к каждому нужно свой ключик подобрать… Для того и собрались мы здесь. — Комиссар оглядел собрание. — Мы рады за лейтенанта Иволгина, за Любу и Колюху Коршка. Рады за лучших разведчиков Васю Дмитриева, которого не зря называют Соколом, за братьев Астаховых — Романа и Илюшу. — Комиссар поискал глазами Илюшу. — Обе руки поднимаю за младшего Астахова. Я сам ему рекомендацию дал.

— Правильно!

— Илюшку все знаем, достоин!

— А вот как быть с Калгановым, — продолжал Анисименко, — давайте решать. Он, как Иволгин, Дмитриев, Астахов-старший, принят в комсомол еще в армии. Речь о том, чтобы признать его комсомольцем.

Калганов сидел, напружинившись, только стиснутые зубы выдавали волнение. Но этого не было заметно в наступивших сумерках.

Комиссар понимал состояние Калганова, но не щадил парня.

— Вояка и разведчик он отменный, все это знают. Однако с дисциплиной товарищ не в ладах…

Калганов опустил голову.

— Конечно, в одно перо и птица не родится, — изменил комиссар тактику, — и у всякой пташки свои замашки. Но ведь замашки замашкам — рознь. Вот я и думаю…

Нигде так не раскрываются людские сердца, как при решении общих дел. Дипломатию комиссара поняли и «снимали стружку» с Калганова, что называется, до больного места. И, пожалуй, ни от кого так не досталось Калганову, как от лучшего друга и земляка — Васи Дмитриева.

— Добре, хлопцы, — вмешался наконец Анисименко. — Говорить правду — не терять дружбу. Калганов, надо думать, понял, каким должен быть комсомолец-партизан… Поздравим его и всех наших товарищей со вступлением во Всесоюзный Ленинский Коммунистический Союз Молодежи.

Нас, комсомольцев, стало почти тридцать человек. А будет больше. Комиссар сказал по этому поводу: «Лиха беда — начало!..»

Я часто думал о комиссаре Анисименко.

Когда мы прибыли из Брянского леса, нас едва ли полсотни было. Коммунистов — около десятка. Но комиссар так их расставил, что партийное влияние чувствовалось постоянно. В каждом взводе по ним равняются в бою, им подражают в повседневной жизни. Партийная организация — это пружина, которая постоянно держит на боевом взводе партизан.

Комиссар внимательно присматривался к молодежи. Он прекрасно понимал, что в предстоящей длительной борьбе опираться придется именно на нее. Не жалея сил и времени, возился с молодыми, все усложняя задания, повышая требовательность.

Соответственно прибавлялось забот у самого Анисименко. Но он был по-настоящему счастлив. Он видел: растет молодежь, мужает. Значит, не зря он, комиссар, тратил время и силы.

На следующее утро возле шалаша, в котором жили разведчики, появился Плехотин, бывший полицай, принятый эсманцами в отряд. Это он бросил пулемет, оставив наше головное охранение без огневого прикрытия, и той же ночью вместе со своим земляком Балашовым ушел обратно в Брянские леса. И вот он снова среди наумовцев — самоуверенный и наглый.

Первым увидел Плехотина Вася Дмитриев, а минутой позже — Николай Калганов.

— Так вот ты где попался, голубок, — почти прошипел Калганов, подходя вплотную к Плехотину. — Это по твоей милости нас чуть не прикончили возле Шилинки… Сейчас поглядим, какая у тебя юшка из носа пойдет.

— Стой, Калганов, — перехватил руку друга Дмитриев. — Только вчера на комсомольском собрании стружку с тебя снимали за анархию. Сегодня опять за свое?!

— Калганов в комсомоле? — прищурив глаза, переспросил Плехотин. — Да я бы в три шеи гнал его оттуда. Тоже мне, комсо-мо-лец…

— Заткнись ты, подлая душа, — вспыхнул Калганов. — Не тебе судить о комсомоле. Трус поганый.

На шум из штабного шалаша вышел Анисименко.

— А-а, Плехотин… Какими судьбами? С чем пожаловал?

— От Балашова, из штаба отряда. С приказом. Велено группе капитана Наумова возвращаться в Брянские леса.

— Ну, об этом позже пойдет разговор. А сейчас ответь, где твой напарник, пулеметчик Ефим Новиков, и почему ты оказался вместо Хинельского леса в Брянском?

Глаза Плехотина забегали по сторонам. Он облизнул тонким языком сухие губы, но пытался не показывать растерянности.

— Вот и пришел в Хинельский лес, — деланно рассмеялся. — А про Новикова ничего не знаю. У меня тогда заклинило затвор в пулемете, стрелять было нельзя. Тут нас гранатами забросали из окопов. Чего же зря-то пропадать? «Давай, — говорит Новиков, — Плехотин, отойдем маленько, где мадьяры засели…» Я согласился. Пополз. Новиков с пулеметом следом. Потом услышал крик: «Назад, за мной!» Все наши побежали к Шилинке, я, понятно, тоже. Потом встретился с Балашовым. Тот приказал идти с ним до Брянского леса, в Герасимовку. — Плехотин говорил все увереннее. — Про Ефима Новикова ничего не знаю. Может, к немцам переметнул? Ненадежный парень-то… был.

— Почему — «был»? — сразу же переспросил Анисименко. — Куда он мог деваться?

— Я… я не знаю, — растерялся Плехотин. — Говорю, не видел его с того раза, как ушли с ним от Дмитриева. Мы Васе были приданы в головное охранение.

Комиссар задумался.

— Ну ладно, Плехотин. Отдохни с дороги.

Я слышал этот разговор, и он навел меня на некоторые размышления. Опять, в который уже раз, я с благодарностью подумал о комиссаре.

В жизни каждого из нас встречаются люди, которые стремительной кометой промелькнут перед глазами, на миг осветив мир вокруг… Как ни коротка эта вспышка, все же она оставляет глубокий след в памяти. Для меня таким человеком был наш комиссар — Иван Евграфович Анисименко.

Человек крестьянского склада, он порой бывал немногословен. Но уж если скажет слово, то именно то, которого ожидали: нужное и к месту. Такие люди, как он, не фантазеры и не мечтатели. Они умеют видеть жизнь реально, как говорится, быть всегда на земле. От них отдает спокойствием и силой. Они — сама правда: вымученная и трудная, сердцем найденная и душой согретая.

Жил он, крестьянский сын, до войны в степном селе на Сумщине. Край привольный и село привольное, оттого и называлось — Вольная Слобода. Крепкими корнями врос в землю, наливался силой от ее соков, мужал на знойных ветрах, учился с неуемной жадностью мужика. Университетом была сама жизнь.

Новая жизнь пришла вместе с Октябрем, с Лениным. Встретилась пытливость с новым веянием, зародилась идея. Идея с годами крепчала, закаливалась. Получился характер. Определились свои взгляды: радовался, если радовались вокруг другие. Огорчался, если печалились они… Такой человек не может принадлежать только себе, как вообще не принадлежит себе коммунист. Он нужен людям. И люди шли к нему. Шли с печалью и с доброй вестью. В комиссаре ценили умение найти первопричину событий, понимание того, что человек может, а что ему не под силу. Это давало ему возможность подбирать ключик к сердцам людей…

В отряде Анисименко очень любили и уважали. Один только человек не хотел попадаться на глаза комиссару, Николай Калганов. Злой на язык, необузданный в поступках, не мог выносить разведчик укоризненного взгляда комиссара. Отругал бы или наказал как следует, чем вот так… И маялся Николай, клялся страшными клятвами, сдерживая себя. Но… проходило время, и все начиналось сначала. «Снова, да ладом!» — как говаривал сам виновный.