В свободный вечер Анисименко не прочь посидеть возле костра с партизанами. Кто-нибудь, чаще всего Коршок, Люба или Калганов вполголоса запевают:

Поют, пока ночь не подступает вплотную к потухшему костру. Партизанам не хочется расходиться. Как будто чего-то ждут… Вот тут-то и подает голос комиссар. Я завидую его умению несколькими словами успокоить человека. Скажет, и нет уже смуты, нет ноющего беспокойства в сердце. И жизнь становится нужной, и смысл находит в ней каждый из нас.

Трудна она и запутана порой, эта жизнь! А комиссар умеет распутать самый сложный узелок.

В поселке Смолень возле Хинельского леса фашисты сожгли семь хат. Погибла жена партизана Пятницкого с двумя малыми детьми. Горячо любил человек свою семью и в один день потерял все. Потерял он и голову, собравшись в одиночку идти во вражеский гарнизон, мстить за смерть близких. Я отпустил его, не подумав о последствиях, не посоветовавшись ни с Наумовым, ни с Анисименко. Каким-то образом узнал обо всем комиссар:

— Кто злу попускает, тот сам зло творит. Ты же, Иволгин, на верную смерть послал человека… Пропадет парень!

Вскочил он на коня, помчался на заставу и едва успел перехватить там Пятницкого.

— Один в поле не воин, Пятницкий. Ну, убьешь ты одного, а то двух паршивых полицаев, а сам пропадешь. Не так надо. Уж коли бить, так кулаком, а не растопыренными пальцами. Пойдешь с диверсантами на железную дорогу. Сбросишь фашистский эшелон. Вот это для тебя. — Анисименко посмотрел Пятницкому в глаза. — Задание дается тебе, партийное поручение. Понял? Возглавишь диверсантов ты. Только смотри не зарывайся…

Если бы не комиссар, трудно предположить, что могло случиться с потрясенным горем человеком. А мне этот случай послужил суровым уроком на будущее. Я запомнил главное: если человеку дана власть, надо пользоваться ею умело.

Или еще один случай. В селе Хвощевке жандармерия схватила партизанскую разведчицу Аню Дубинину. Как только ни глумились враги над юной патриоткой и ее матерью… И не перенести бы матери гибели дочки, казненной на ее глазах, если бы не комиссар. Он, пренебрегая опасностью, пришел в село, помог матери Ани укрыться от глаз и рук предателей и так же, как Пятницкого, вернул к жизни…

Исполосованная тенями поляна, духовитый запах трав умиротворяют человека, отвлекают от жизненных тягот, заставляют забыть о войне.

Вот, словно листик, сорвавшийся с ветки, промелькнула бабочка. Ее привлекла яркая эмаль звездочки на черном картузе комиссара. Звездочка вспыхивает под лучами закатного солнца. Бабочка часто-часто машет крыльями, уносясь прочь от поляны.

— Беззаботная душа! — перехватив мой взгляд, задумчиво улыбается Анисименко. Возле его глаз легли морщинки. — Родилась утром, день попорхает от цветка к цветку, а вечером отдаст богу душу. — Анисименко прикусил стебелек, вздохнул: — А нам вот трудней. Не одним днем жизнь меряем.

— И вечер прихватываем!

Дмитриев бросает на Калганова насмешливый взгляд.

Люба пристально глядит на Николая, а глаза лукавые-лукавые, проникают в самую душу. Видя его замешательство, Илюша Астахов прыскает в кулак. Этот бесенок весь как на ладони. Он уже успел заметить, что Калганов проявляет повышенный интерес к Любе, хотя изо всех сил скрывает свое чувство. Получается это настолько неуклюже, что только сам Калганов и не замечает этого.

Комиссар пропустил реплику Дмитриева мимо ушей. Он словно ничего не видит и не слышит. Просто размышляет вслух. Я знаю его манеру. Он не терпит, когда некоторые воюют как бы напоказ. «Самые опасные для партизанского мира люди — это показухины, — сказал он однажды. — Ненадежные они, бахвалы!..»

Сейчас комиссар готовит нас, пятерых, в дальнюю разведку, на Сейм: надо выяснить, насколько точны сведения местных жителей, которые утверждают, будто на Льговском направлении несколько дней подряд слышали артиллерийскую канонаду. Это могло означать, во-первых, прорыв наших войск и приближение фронта или, во-вторых, отступление нашей армии из района Харькова на север. И то, и другое не могло не отразиться на нашем положении.

Задача была очень сложной.

— Может быть, партизаны рейдом прошли? — высказывает предположение Дмитриев, и сам же отвергает его. — Нет, там, в степях, партизаны почти не бывают. Значит, это был не случайный бой, если судить по канонаде. Так могла работать только фронтовая артиллерия…

— Я думаю, — перебил Калганов, — наши части осуществили глубокий прорыв, и мы скоро соединимся с Красной Армией.

— Вот было бы ловко!.. — загорелся Илюша. — Я бы…

И я бы… Я тоже строю самые смелые планы а своем боевом будущем. Армия — это армия!.. Там свои законы, свои порядки. Невольно сравниваю партизанскую жизнь с армейской, фронтовой. Война в тылу врага идет своими путями-дорогами, по своим особым законам. И хотя воевать можно везде, я бы предпочел армию. Она меня сделала кадровым военным… И потом: победу делает армия, и только она.

Анисименко не знает о моих мыслях.

Комиссар говорит тихо, задумчиво:

— По пути через курские села оставляйте листовочки и газеты. Из тех, что прихватили в брянском крае. Пусть люди увидят газеты своими глазами, пощупают руками, — наставляет он нас. — Там, в степных селах, наш брат — партизан редко бывает, народ не знает правды о положении на фронтах… Вот вы и понесете эту правду… Прочитает один — узнают сотни. Потому слово мое к вам такое: делать все с толком. Без нужды не рисковать…

— Ясно! — вдруг прерывает его Калганов. — Сидят те курские соловьи и поют, наверное, с чужого голоса. Правды ни черта не знают!.. — Взглянул на Любу и спокойно закончил: — Мы ее понесем, правду, Иван Евграфович… Все, как есть, до тонкости растолкуем!..

— И соли пошукаем, — пообещал Илюша.

— Может, посчастливится приемничек раздобыть, — мечтательно говорит Дмитриев. Он не пропустил ни одного слова комиссара: слушал, запоминал. — Я не думаю, что фронт близко… Нам еще долго придется жить в Хинельском лесу… Приемничек очень бы сгодился. Не будет нужды рисковать людьми, посылать за новостями и листовками в Брянские леса. Сами будем слушать Москву и записывать последние известия.

— Ничего не добывайте, — охладил наш пыл комиссар. — Не в комиссионный магазин идете. Ваша задача узкая и конкретная: уточнить сведения о фронте. Далеко ли от Льгова. И все. Попутно оставить листовки…

— Ну, хотя бы рацию, Иван Евграфович, — голос у Любы сильный, чистый.

Калганову кажется, это самый милый голос из всех им слышанных: в нем так много интонаций… Нежных, задушевных, ласковых. Люба — самая красивая девушка на свете. И радостно, что он пойдет с ней так далеко. Шутка сказать — идти на связь с армией!..

Поля погрузились в сумерки. Петля дороги затаилась громадным вопросительным знаком. Дмитриев остановился на развилке:

— Куда идти?

— Направо пойдешь — жену найдешь… — вставляю я.

Калганов подхватывает:

— Налево пойдешь — от тещи умрешь!..

— Ну, началось, — ворчит Дмитриев, однако не выдерживает и сам включается в каламбур. — Прямо пойдешь…

Он не успел сказать, что ожидает того, кто прямо пойдет. Неожиданно до нашего слуха донесся грохот повозки.

— Пропустить! — предупредил я товарищей.

Мы быстро шмыгнули в жито, дождались, пока телега проедет мимо.

— Крадемся, как воры! — возмущался Дмитриев, когда мы снова вышли на дорогу.

— И это на своей земле, голова-елова! — Калганов поглядел вдаль — туда, где скрылась телега и чалая лошадка. — Погодите же, дайте срок! Закончим войну, вернусь из Берлина на Волгу. Приведу в порядок семейные дела. — Тут он недвусмысленно посмотрел на Любу. — Трое суток подряд поспим и айда по всей матушке России ездить, во все уголки заглядывать. Кому помочь, люди добрые? Могу дом срубить и валенки свалять. Могу печи класть и комбайны водить. Но лучше всего — сады разводить да города строить. Красивые, просторные, чтобы ты всех видел и тебя бы видели все. — Калганов все больше воодушевляется. — И специально ездил бы по тем местам, где вот сейчас днем идти не можем. А тогда… свобода! И работа… Пошел бы и пошел работать — до седьмого пота, до кровавых мозолей!