— Эх ты-ы!.. — восхищается Илюша.

Идем по пашне напрямик. Спешим до наступления сумерек перебраться через Сейм и во Льгов войти завтра, в воскресенье, вместе с селянами, едущими на базар. Успеть бы…

Калганов остановился, поднял комок жесткой, высохшей земли. Под ним скрючился худосочный стебелек. Суровое лицо партизана озарила улыбка, так улыбался он, когда смотрел на Любу. Размял в пальцах комок и осторожно присыпал пылью растение.

Вот ты, оказывается, какой, лихой партизан и озорник Калганов! У тебя чуткая, по-крестьянски бесхитростная душа. И ты очень скучаешь по земле, по работе… Тебе осточертело вот так лазать бог знает где, по балкам и буеракам, идти навстречу людям и… опасаться их.

Мне представился Калганов на его родине, в первый день уборочной. На нем любимая сиреневая сорочка, расшитая веселыми васильками. И сам он — веселый, как жаворонок, поет за штурвалом комбайна. И все вокруг него поет и радуется: и налитые тяжелым золотом хлеба, и бездонно-синее небо, и нарядные празднично разодетые девчата.

А колосья — словно тугие косы… Хорошо! Живи и радуйся красоте земли, человек!

Мне кажется, эти слова произнес Калганов, и мне понятна извечная тоска хлебороба по земле. Дать бы ему возможность, ночей бы не спал, все силы отдал бы ей, кормилице…

В мире царит безмолвие. Вокруг — безлюдье. Над полем течет горячее марево… Душно, как в печке. С юга, навстречу нам, в небо вползает тяжелая, темная туча. Воздух становится гуще, хмельнее.

— Яловая, — тычет пальцем в небо Калганов. — Дождя не будет. А надо бы дождичка… Сейчас дождь в самую пору.

Мы понимаем, о чем он говорит.

Город просыпается медленно и трудно, как человек после тяжелого похмелья. Жители привыкли не спешить, да оно и некуда. А если кто и числился на работе, тоже не торопился: не для себя ведь! Целый день впереди.

— От такой жизни позевотой изойдешь, голова-елова!

— А то скулы себе на сторону своротишь, — поддерживает Калганова Вася.

— Тишь да гладь, ни хрена не видать! — распаляется Калганов.

Удручающее впечатление производит на нас город. Жизнь в нем как будто замерла, по крайней мере внешне. Летаргический сон…

Люба и Илюша идут теперь впереди, изредка останавливаясь у листков с немецкими объявлениями, которыми залеплены заборы и витрины. Издали кажется, город осыпан язвенной сыпью. Мельком вникаю в их содержание. Обычные запрещения. Требования немецкой военной администрации. И угрозы: смерть, смерть, смерть!

Улицы быстро наполняются людьми. Но это не горожане. Много жандармов. Значит, город приобретает значение фронтового. Слухи о том, что советские войска вырвались из окружения под Харьковом и отступают на Льгов, могут соответствовать действительности. Люди в самом деле слышали несколько дней назад гул канонады. И еще один факт. Сюда, на Льгов, по дорогам из Глухова и Конотопа шли обозы и маршевые воинские колонны. Мы заявились, что называется, под шумок. И, пожалуй, кстати. Нашему военному командованию небезынтересно будет знать о скоплении войск в такой дыре, как захолустный Льгов. Разумеется, это неспроста.

Возле бывшей церквушки мы обнаружили, к немалому своему изумлению, прожекторные установки, а в городском саду — зенитки и ряды солдатских палаток. Возле них прохаживались часовые. Теперь понятно, почему на улицах мало горожан.

Гулко стуча сапогами, нас догоняет команда солдат. Ведет ее фельдфебель в большой, седлообразной фуражке, явно с чужой головы. Он поминутно поправляет ее, но она упорно налезает на глаза. Фельдфебель обозлен то ли этим, то ли на солдат, которые идут, не соблюдая строя. Он орет, не стесняясь в выражениях. Солдаты в большинстве — пожилые, усталые люди. Зачем они здесь? Спроси, и ни один, пожалуй, не даст вразумительного ответа.

А мне эти солдаты напомнили вчерашний день.

Вчера, обходя город, мы набрели на унылое стадо, оно, казалось, застыло недалеко от реки.

— Там что-то есть! — сказал Калганов, и первый направился туда.

Луговина, по которой мы шли, источала медвяные запахи разнотравья. Над ней стояла застывшая тишина. Шагая по мягкому зеленому шелку луговины, я старался сообразить, что так заинтересовало Калганова. А он шел и шел… Постепенно шаг его становился короче. Вскоре мы увидели четкие ряды крестов с надетыми на них рогатыми касками. Пораженные этим зрелищем, долго молчали. Под каждым таким вот крестом лежат десятки немецких парней.

— Сколько нужных вещей могли бы сделать их руки. А ведь немецкий народ — умный народ. Зачем же дал себя обмануть?

Калганов прав. Сколько таких могильных городков мы встречали на земле украинской, на Орловщине и на побережье Десны! Еще тогда, когда скитались с ним в поисках партизан. С тех пор число могильных холмов значительно увеличилось…

И вот сейчас, глядя на усталых солдат, которые ночью работали на укреплении города, я снова спрашиваю себя: «Зачем они здесь? Что им надо в России?..»

Из переулка в последний раз донесся голос фельдфебеля в нелепой фуражке, наезжавшей ему на глаза…

На площади впервые за многие месяцы войны открылся базар. Об этом, как о великом празднике, местная газетенка начала трубить задолго до его открытия, а старосты специально оглашали по селам решение немецких властей.

— С чего бы это? — недоумевали селяне я озадаченно скребли свои затылки растопыренной пятерней. — Не к добру эта затея.

И не ошиблись. Так оно и получилось. На базаре легче было проверить, что сохранилось у крестьян из продовольствия. Кроме того, гитлеровцы надеялись сделать облаву на молодежь.

А пока…

Пока мы не очень уверенно идем на площадь, хотя в карманах нашей сельской одежонки имеются надежные паспорта — аусвайсы, а у Дмитриева и Калганова — удостоверения агентов тайной полиции. Эти бумажки оказывают магическое действие не только на сельских полицаев, но и на городских постовых и жандармов.

Пистолеты и гранаты мы спрятали вчера на немецком кладбище и в город вошли безоружными. От этого нам немного не по себе. Мы привыкли всегда иметь под руками оружие — с ним чувствуешь себя надежнее. Нам не по себе еще и потому, что у Дмитриева и Калганова запас листовок и по нескольку экземпляров «Правды» и «Красной звезды». Даже экземпляр «Гудка» всего трехмесячной давности! Надо от этого груза срочно избавиться, иначе никакие аусвайсы и удостоверения не спасут.

На приличном расстоянии от Калганова и Дмитриева, не упуская их из виду, идут Люба и Илюша. Я замыкаю шествие, чтобы иметь возможность наблюдать за своими товарищами.

На каждом перекрестке полицаи и жандармы. Жандармов больше. Некоторых пешеходов они подзывают к себе, проверяют документы, привычно ощупывают. Невольно замирает сердце: а вдруг?.. Чаще всего разведчиков подводят мелочи. А если и мы в чем-то просчитались? Иду, не оглядываясь по сторонам. Заметят, не заметят? Позовут, не позовут?

Вот, кажется, и наш черед пришел… Точно! Жандарм в каске с коротко обрубленным шишаком и блестящей медной подвеской на груди поманил пальцем Калганова и Дмитриева: те шли, громко зубоскаля, чем привлекали внимание.

Вася протянул коричневую книжечку со свастикой, вытянулся перед жандармом, бойко представился по-немецки:

— Агент тайной полиции Капф. А этот, — показал на Калганова, — мой напарник, стажер. — Вася рассмеялся: — Ума набирается, господин жандарм. Считает, будто голова не лишняя деталь при нем.

Жандарм расхохотался. Шутка Дмитриева показалась ему очень остроумной.

— О-о!.. Зер гут, очень хорошо! Вы можете сегодня иметь улов: сети надо ставить в мутной водичке. Может и щука попасть. — Снова раздвинул рот в улыбке, блеснув золотом зубов. Угощает Васю сигаретой.

Жандарм полон величия, преисполнен уважения к себе. Еще бы! Его старания заметило начальство — сегодня утром подписан наградной лист и уже отправлен туда, в верха. Он с удовольствием делится этой новостью с господином Капфом. Вася изображает на лице приятное изумление.