Пока он, расточая любезности, поздравлял бравого служаку, Калганов спокойно докуривал остаток жандармской сигареты, взятой «для пробы» у Дмитриева.

Я краем глаза следил за ними. Облегченно вздохнул, увидев догонявших меня товарищей. Люба с Илюшей на противоположной стороне улицы проявляли усиленный интерес к какой-то бумажке на стене. Но вот и они пошли дальше. Пересекли улицу, идут по нашей стороне.

— Надо немедленно сбыть товар, — обгоняя меня, говорит по-мордовски Дмитриев. — Другой жандарм может оказаться не столь любезным. Скажи Илюшке, пусть на базаре разыщет туалет и ждет меня там: передам ему листовки, а он поделится с Любой.

Нам, «лесным людям», этот базар показался на редкость многолюдным и шумным. Над толпой висел ничем не сдерживаемый гомон. Демон наживы управляет толпой, ее стихией и страстями. Здесь люди преображаются.

Демон наживы живет в притихших дельцах, злых неудачниках. Они ошалело суетятся, растирают помятые бока, то и дело поправляют замызганные картузы и соломенные шляпы.

Наше внимание привлекли мадьярские солдаты. Они предлагают пайковое мыло, спички, соль и сахарин в обмен на сало и яйца.

Деревенская молодуха с узелочком яиц ожесточенно торгуется с пожилым полинялым венгром.

— Да разве ж это мыло? Песок с эрзацем! Как им малую детину мыть? Всю шкуру спустишь! — Она послюнявила палец, провела по брусочку: — Вишь, человече, — ни пены, ни духу в нем нет. Какое же это мыло? А ты десяток яиц запросил. А где их взять, яйки? Сами курей попереловили да съели… — Решительно сунула кусок обратно. — Три дам, больше и не жди!..

Вдруг мадьяр резко опустил руки, стал во фрунт. К нему подошел немецкий солдат и влепил союзнику две звонкие пощечины:

— Молоко, яйца и масло не продаются и не обмениваются на рынке. Молоко, яйца и масло предназначены для питания только немецких — слышишь ты, свинья?! — только немецких солдат! Солдат фюрера! — повернулся к молодице, вырвал из ее рук узелок. Продолжая ругаться, пошел дальше, наводя «порядок».

Второй мадьяр оказался похитрее: он запасся спичками и мешочком соли, тоже очень редким товаром. Воровато оглядываясь, выискивал покупателя посостоятельнее, «настоящего», с которым можно «махнуть» баш на баш. Тощий старик с печальными глазами и словно прилепленной козлиной бородкой — не клиент. И говорить с ним нечего. А тот прилип, как смола. Просит продать всего один стакан соли — для больной внучки.

— Нутрё у ней хлипкое… Преснятины не принимает. А соли, говорю, нету… Ты бы, пан, на деньги продал сольцы… Из милости прошу. Потому как самим жевать нечего: нету, говорю, в доме ни сала, ни прочего такого — на обмен. Хоть шаром покати. Травяные лепехи жуем. И то без соли… Продал бы ты мне соли Христа для… Не для себя, для внучки прошу…

Мадьяр сжалился. У самого трое детей. Ждут отца в бедной деревеньке, затерявшейся в родной Венгрии… Ждут… А дождутся ли?..

— На, пан! Один сотка — два стакан.

Таких денег у старика не было. Он дал солдату две красненькие бумажки-тридцатки. Солдат мигом засунул деньги в один из карманов — подальше от греха. Еще раз внимательно осмотрелся кругом и ловко опрокинул стакан в подставленный дедом мешочек. Старику полагалась сдача: десять рублей. Солдат отдал за них полкоробка спичек, заранее связанных в пучок зеленой ниткой. Обе стороны разошлись довольные.

А я все стоял и думал: сегодняшний базар являл собой столкновение двух миров — мира хищников, темных дельцов и трудового люда, вконец ограбленного, обездоленного. Один мир использовал страдания, беды Родины для своего обогащения, другой — страдал вместе с нею. Особенно ясно почувствовал это после нескольких фраз, которыми обменялись два мужика, вероятно односельчане. Один из них продавал муку — просил семьсот рублей за пуд.

— Не стало житья нашему брату-мужику. Масло дай, молоко дай… Шерсть, кожу, щетину — тоже сдай. Ну, ладно, сдали у кого что было. Теперь вот деньгами налог поднесли… За хату плати, за огород плати, за трубу печную плати и за окошки опять же плати. Собака есть — за нее налог! Да чтоб тебя разорвало, черта лысого! Вот и продавай последний куль мучицы. А сами зубы на полку!.. Так-то, брат…

В этих словах и горечь, и боль, и стыд за то, что не могут они жить с расправленными крыльями, как живут села хинельской партизанской зоны. Выследили враги партийное подполье, обезглавили. И остались люди без вожаков…

Толпа ворочается, перемешивается, как тесто в квашне…

— Играем в три листика! — приманивает к себе людей пропойным голосом толстомордый, похожий на бугая босяк в майке. Все его тело разукрашено татуировкой.

Когда он успел здесь появиться? Ведь только что вертелся возле жандарма, беседовавшего с нашими разведчиками.

— В три листика! — оглушительно орет он. — На валет, десятку и туза!.. А ну, подходи за счастьем! — Карты так и мелькают между пальцев. — Подходи, не стесняйся! Рупь поставишь, два возьмешь! Два поставишь…

— Хрен возьмешь! — опередил Калганов. — С такой вывеской на фронте надо быть, а ты… Дать бы тебе по соплям, да опасаюсь жилетку твою забрызгать!..

Босяк опешил, как-то сник, съежился. Руки с картами спрятал за спину.

— Ты чего на своих орешь?..

— Идем, черт, — шипит Дмитриев. — Не ввязывайся!

— Постой, Вася, — горячился Калганов. — За своего принял, сволочь! Думает, я такой же, как он, полицейский хвост!..

Дмитриев увлекает Николая дальше от места ссоры.

— Больше слушай, а сам помалкивай.

— Дамочка, вот туфли на высоких каблучках. Люкс модерн! Шедевра!.. Как раз на вашу ножку! — пытается всучить товар слоноподобной тетке плюгавенький мужичишка.

— Отстань! — лениво отбивается она. — А то ненароком прижму к себе, юшка из тебя так и потечет!

— Трусики с кружевами, заграничные! Кому трусики с кружевами?

— Откуда вся эта сволочь ползучая вылезла? Вот черт, дыхнуть нечем!.. Ох! — Калганов вдруг остановился, рванулся вперед, расталкивая людей: — Лошадку чалую я приметил, Вася. Это она нас обогнала прошлым вечером. Мы еще в посевах укрылись, помнишь?

Возле телеги суетилось существо, напоминающее паука. Смотришь на него и кажется, что человек состоит из одного брюха, остальные части тела — только придатки для его обслуживания. Тонкие, необычайно подвижные руки — не хуже тех, какими природа наградила бугая-картежника; руки с пальцами-щупальцами, чтоб хватать добычу. Короткие, кривые ножки — чтоб бежать и настигать ее… Глаза — чтоб видеть, а огромный лягушачий рот — чтоб заглатывать добычу. Подвижный и терпеливый, он умеет затаиться до поры и ждать, чтобы потом вернее — мертвой хваткой — вцепиться в жертву. Спрут, наделенный человечьим обличьем.

— Так вот от кого мы прятались, Василек! — Калганов наблюдал за пауком. А тот, будто сделанный из шарниров, все время двигался, что-то высматривал, к чему-то прислушивался.

На старинном обшарпанном комоде по соседству с мешками прошлогодней картошки стоял граммофон, такой же старый и нелепый, как музыка, которая исторгалась из широкой его пасти. Цирковые клоуны Бим и Бом, которые еще в прошлом веке развлекали своими пошленькими куплетами скучающих купчих, сегодня во Льгове шипели что-то несуразное.

Неожиданно «спрут» выбросил вбок руку и вцепился в ухо маленького оборвыша, заглянувшего в бочку на телеге. В голодных глазах мальчика метался испуг. Бледное лицо исказилось от боли.

Рывком стащив с телеги жертву, «спрут» зашипел ему в лицо:

— Яблоки вздумал стащить, шпана? — Он все больше закручивал побагровевшее ухо.

— Не брал яблок, дядечка, отпустите! — Крупные слезы текли по лицу мальчика.

— Врешь, гаденыш!

Глаза «спрута» налились кровью. Он тяжело дышал. Возле телеги стала собираться толпа.

— Искалечит ведь, надо отнять.

— С ним только свяжись, рад не будешь…

Калганов мертвой хваткой сжал руку «спрута»:

— Отпусти хлопца.

Тот что-то заворчал. Трудно сказать, чем бы закончилась эта сцена, если бы на Люба. Она протянула руки к плачущему мальчонке, прижала его к себе: