— Ну, не плачь, братику, не плачь. Есть хочешь, да? Вот возьми, поснидай. Бери, бери, не бойся. — Она протянула узелок с продуктами. — Поешь. Никто тебя не обидит больше. Успокойся. — Повернулась к «спруту», измерила его презрительным взглядом: — Носит же земля таких!

Воспользовавшись тем, что собралась толпа, мы весь свой партизанский товар — листовки и газеты — рассовали по карманам и кошелкам крестьян, толпившихся возле повозки.

Предположение о прорыве советских войск не подтвердилось. Это выходила из окружения харьковская группировка.

Благополучно выйдя из города задолго до комендантского часа, мы встретились на кладбище и стали восстанавливать в памяти все подробности, оценивать свои действия. Совершенно в новом свете предстала Люба. Я видел, как волновалась она, когда получила листовки от Илюши. «Как же я полезу кому-то в карман или в чужую кошелку? А вдруг заметят? Подумают, что я — воровка?»

Замирая от страха, она кое-как подсунула первую листовку какому-то здоровенному дядьке. Со второй дело было легче — она оказалась в кошелке пожилой женщины. В людской толчее возле телеги с яблоками Люба быстро освоилась и без помех избавилась от остального «товара».

Из доверительного разговора с женщинами из дальних южных деревень Люба выведала об окруженных под Харьковом советских войсках. Прорвавшись, они уходили на восток, к фронту. Узнала Люба и о том, как живется людям за Сеймом.

Васе Дмитриеву удалось подслушать на базаре обрывок разговора вражеских солдат: не подозревая, что их понимают, они говорили о предстоящем наступлении на Кавказе.

Побывав во Льгове, мы могли ответить на все вопросы, поставленные комиссаром Анисименко и капитаном Наумовым. Кое-что представляло интерес и для фронтового командования.

Отблески пламени освещают задумчивые, суровые лица. А к костру все подходят и подходят партизаны, молча прислушиваются к многоголосой беседе.

— Эх, жизнь-жестянка, — вздыхает кто-то. — Где ты сейчас, моя синеокая? Как нужду-горе мыкаешь? Чай, все глаза выплакала, своего хозяина дожидаючись?

— Не она одна горе мыкает, и у нас семьи есть. — Каждому хочется хоть на мгновение приоткрыть свою душу.

А Вася Дмитриев говорит совсем о другом:

— Хорошо будет тем, кто останется жив. — Достал веточку из костра, прикурил. — Города, села, что пожег фашист, заново поднимутся. — Поискал глазами Калганова: — Вместе с Колей в одну строительную бригаду пойдем… Чистые, светлые дома будем строить. — Вася задумчиво следит за струйкой дыма, выпущенной изо рта. — Да и не только это. Сам человек другим будет, вот посмотрите. Война многих заставит на жизнь смотреть по-другому. Человек добрее будет. Ни зла, ни корысти, один другому друг, товарищ. Поможет, выручит.

— Как мы?

— Да, Илья, как мы, партизаны. — Вася умолк. — Наверное, не так говорю, смешно? — спросил через мгновение.

— Все верно, голова-елова. Осталось всего ничего. Фашистов кончить, а так сразу за твой сладкий чай можно садиться.

Вася помешал прутиком золу, подбросил в костер сухие ветки. Задумался.

Родом Дмитриев из-под Ульяновска, мордвин, как и мы с Калгановым. Широкоплечий здоровяк, он выглядел моложе Николая, хотя они ровесники. Наверное, потому что блондин. А может, молодили парня глаза: голубые, как незабудки. В немецкой форме он очень смахивал на «настоящего арийца». Дмитриев хорошо владел немецким языком. Для партизан такой человек был настоящим кладом.

Меня Вася Дмитриев заинтересовал сразу. Я все время присматривался к нему, прислушивался. Действительно, парень смелый, а точнее — отчаянный. Позже в нем мы открыли и лихого наездника.

— Так я же пограничник, — усмехнувшись, пояснил он. — Нас обучали не только верховой езде, а и искусству вольтижировки.

Носил Вася кубанку, белесый чуб выпускал по-казачьи. За лихую удаль и задушевные песни полюбили его не только партизаны, но и многие жители окрестных сел.

— Тебя бы, Вася, в Академию Генерального Штаба послать. Хороший партизан мог бы получиться, — посмеивается Калганов.

— А что? — серьезно отвечает Дмитриев. — После победы многие академии генеральных штабов будут изучать опыт партизанской войны…

Особенно любил слушать такие разговоры Коршок. Он смотрел буквально в рот Дмитриеву, своему побратиму.

В небо взвились искорки. Навстречу им падала звезда.

— Ребята, видели, сейчас звездочка упала? — прошептала Люба. — Пока она летит, надо загадать желание. Оно обязательно сбудется…

— Что же ты загадала?

Это Илюша Астахов. Он везде успевает.

— Загадала, Илюша, чтобы мы все собрались на этом месте через двадцать пять лет после войны. Сидели бы возле ночного костра, вспоминая сегодняшний день.

— А это будет?

— Обязательно будет, Илюша.

— Кем я тогда стану?

— Не меньше, чем инженером.

— А Наумов? — снова не удержался Илюша.

— Не знаю, — призналась Люба. — Наверное, военным. Может, генералом.

— А ты, Люба?

— Она будет хорошей женой, — вмешался Калганов.

Люба, вспыхнула и опустила глаза.

— Сокол кем? — донимал Илюша.

— Вася будет большим артистом. Он талант!..

Калганов передает мне гитару:

— Давай, лейтенант, нашу любимую. — Под мягкий рокот струн он тихо запел:

Люба смотрит на Калганова, глаза у нее большие-большие. Глядит так, словно хочет проникнуть в душу. Потом переводит взгляд на меня. В карих глазах просвечивает грусть. Знает, скоро предстоит длительная разлука… Тряхнув головой, отгоняя печальные мысли, она поет вместе с нами:

Вася ушел в себя…

В отряде недаром зовут его Соколом. Стремительный в бою, бесстрашный. Сколько раз побывал он в переделках, из каких безвыходных положений выходил!

Знание немецкого языка, умение перевоплощаться дают ему возможность проникать в гарнизоны гитлеровцев.

Нашим друзьям-подпольщикам и партизанским разведчикам нужны бланки аусвайсов, арбайтскарт и других удостоверений, введенных немцами для населения оккупированных областей. Дмитриев ухитрялся покупать их у чиновников на бирже труда, выпрашивать у комендантов «для одной знакомой» и просто похищать, если была возможность. Особенно ценили мы в разведчике умение добывать важнейшие сведения. Приходилось только жалеть, что у нас нет возможности пересылать их на Большую землю. Добытые с таким трудом и риском, они не всегда использовались нашим фронтовым командованием. У нас до сих пор нет связи с Центром, а пересылать разведсведения через рации из Брянского леса так же сложно, как и добывать их. Пока доберешься до Брянского леса! Да и доберешься ли? Противник перекрыл все возможные пути от Хинельских лесов.

В последние дни Дмитриев занялся совершенно неожиданным предприятием, которым успел заразить и меня. Он задумал проникнуть в глубинный район Сумщины, провести среди населения сбор средств на танковую колонну «Советский партизан», а заодно наказать попа — немецкого осведомителя.

Сокол просил в напарницы Любу.

Мы обсудили все подробности с Наумовым, разрешение на выход дали, но дополнили группу Сокола еще несколькими автоматчиками.

Сегодняшний вечер — последний для разведчиков в кругу друзей.

Следующий день прошел как обычно. Мы с Дмитриевым уединились и долго колдовала над картой, обсуждали разные варианты разведки.

— Долгие сборы, долгие хлопоты, — сказал Сокол. — Нельзя всего предусмотреть, Анатолий Иванович. — Пойдем к капитану, доложим о выводах.