Наумов и Анисименко уточнили наш план, дополнили.

— Главное, — как всегда, предупреждает комиссар, — не терять головы, не зарываться. Как говорится в народе: семь раз отмерь…

— Ну, ни пуха ни пера! Иволгин, проводи разведчиков, — это сказал Наумов.

Группа выступила, когда солнце уже садилось за деревья.

Люба немного отстала от товарищей, ожидая меня на опушке. Впереди, на тропинке, с тревожным писком пробежала трясогузка.

— Вот и пташка дорогу вам легкую показывает, — пытался я пошутить. — Все будет хорошо, Любушка.

— Дальше не ходи, — сказала Люба. Порывисто прижалась ко мне. Замерла. Я слышал, как тревожно стучало ее сердце. — Пожелай мне что-нибудь на дорогу.

— Береги себя, Люба. И… возвращайся скорее. Я буду ждать тебя. Очень…

— Поцелуй, — шепнула Люба. — Крепче… А теперь — прощай, родной.

Отец Афанасий сморщил мясистый нос.

— Ох, и смердит от тебя, старче! — Батюшка подозрительно втянул носом воздух. — Над питием усердствуешь? Нехорошо, старче, богопротивно. В таком образе да в храм божий…

В полумраке опустевшей церквушки перед отцом Афанасием стоял старик в длиннополой свитке из шинельного сукна.

— Отпускаются грехи рабу божьему…

— Соколу, святой отец! Партизанскому разведчику Соколу!

Рука попа, поднятая для благословения, застыла над лысиной старика.

— Чур меня! Чур!

— Чур так чур! — согласился Дмитриев. — Только с уговором: о моем к тебе визите не смей доносить Штольцу, не то многогрешная душа твоя отлетит от телес твоих и прямиком в геенну огненную. С моей, конечно, помощью. А то ты фашистам служишь больно усердно.

Сокол выпрямил спину. В его голосе послышались жесткие нотки. Неумолимо и строго он говорил попу:

— Велю тебе, отче, разъяснить пастве, что народ православный по всей округе собирает пожертвования на танковую колонну для Красной Армии. Деньги через партизан переправятся на Большую землю. На той неделе я наведаюсь к тебе. Собери к тому времени пятьдесят тысяч рублей. Да не вздумай у меня шутить! И в грехах раскаяться не успеешь…

Дмитриев исчез, оставив отца Афанасия с открытым ртом.

Вот какая оказия! Сам Сокол пожаловал! И головы своей не пожалел, хотя она оценена в полновесных сто тысяч марок… Хитер! Бороду приклеил, парик натянул и самого отца Афанасия запросто провел: запах эфира в клее принял за спиртной дух. А уж он ли, отец Афанасий, не знает толк в спиртном!

Через неделю возле поповского дома остановились парень и девушка. Скрипнула калитка. В дверь несмело постучали. Натягивая рясу, отец Афанасий ворчал:

— Кого еще несет нечистая сила в такую рань?

— Ребенка окстить, батюшка, — послышался в ответ женский голос.

— Младенца окрестить? Можно бы, да…

Вперед выступил статный парень с волнистыми белокурыми волосами. На нем сатиновая рубаха и плисовые шаровары, выпущенные поверх хромовых сапог.

— Мы за ценой не постоим. Вы уж, батюшка, уважьте.

Парень развязал торбу, выставил на диван четверть самогона, горшок с медом, выложил жареного гуся.

Поп с удовлетворением оглядел все это и повернулся к попадье:

— Матушка, приготовь-ка для крещения что надо!

Опережая попадью, парень раскрыл дверь:

— Я пособлю, батюшка.

Что-то со звоном грохнулось об пол, послышалась ругань, какая-то возня. Попадья выскочила в сенцы.

— Крестная мать, — Люба швырнула сверток под кровать. В руке блеснул браунинг. — Сокол по-хорошему договаривался с тобой, отче, а ты…

Дмитриев, тяжело дыша, вышел из кухни:

— Деньги, поп! Уговор дороже денег! Ну, живо!

Поп рухнул на колени, пополз к Дмитриеву, стоящему возле кровати. В полутьме из пеленок, брошенных «кумой», сверкнули два зеленых кошачьих глаза и шевельнулись длинные усы. Поп отпрянул в сторону:

— Свят, свят!

— Не мешкай, святой отец! Где деньги? Не все же еще ты передал Штольцу?..

— Там… под матрацем. В чулке…

— Ясно! — Дмитриев вытащил чулок, доверху набитый деньгами. — Сколько в этой колбасе?

— Двадцать шесть тысяч… Больше не набралось. Оскудел народ.

— Плоха у тебя память, поп! А кубышка в погребе? — Дмитриев посуровел. — Ложись на пол. Стрелять буду — услышат на улице. Ты сам себя взорвешь. Заминируем тебя, а мина-то и сыграет отходную!

Поп плюхнулся на живот. Сокол достал из торбы увесистый кирпич и положил на широкую спину отца Афанасия. Поп лежал ни жив ни мертв.

— Ох, и смердит же от тебя, отче!.. — плюнул, Дмитриев. Люба фыркнула, не в силах сдержаться, и выскочила в сенцы. Там тряслась от страха попадья.

— Попадью — в сарай! Тоже заминировать! — распорядился Вася.

Сколько раз умирала попадья от страха и сколько раз воскресала, она и сама не могла бы сказать. Мысль о мине, лежащей на спине, приводила ее в ужас.

«За грехи мои тяжкие», — думала она обреченно. В толстую шею жадным хоботком впилась большая муха. И попадья не выдержала. — Брошусь в погреб, — в отчаянии решила она. — Мину спихну и… сигану. Авось не до смерти убьет…»

Осторожно, стараясь не делать резких движений, матушка поползла. Наверное, за час она проползла несколько метров, отделявших ее от погреба. Раскрыв рот и дыша, как загнанная лошадь, она свесила голову в яму, закрыла глаза и бросилась на бочонок с соленьями. За ней покатился сухой кирпич кизяка, положенный Соколом вместо мины.

Гневу попадьи не было предела: столько страху перенесла! Может, партизаны и с отцом Афанасием такую же шутку выкинули?

Она ринулась в дом.

— Тише, матушка, — взмолился отец Афанасий, узнав тяжеловесную походку своей супруги. — Не тряси половиц, на мне мина партизанская сидит.

Обозленная попадья пнула отца Афанасия под ребра:

— Дурак безмозглый! Ми-и-и-на!.. Много ты в минах понимаешь!

Группа Сокола, успешно выполнив задание, собралась в обратный путь, на хинельскую базу. По пути побывала в Шостке и в Глухове. Новости добыла важные, о них следовало срочно сообщить фронту.

Поймав на лугу лошадь, Сокол отправил вперед Коршка с донесением.

— Скачи, не щадя ни себя, ни коня. Надо, чтобы связные тотчас же переслали донесение в Брянские леса, а оттуда — в Москву. Мы придем попозже… Еще кое-куда завернем попутно.

Коршок примчался на базу запыленный, усталый… Хватив ковш холодной воды прямо из ручья, побежал к штабному шалашу.

— Товарищ лейтенант, с донесением от Сокола. — Посмотрел с удивлением на уздечку, которую нес через плечо, и швырнул ее в угол.

— Что с Соколом? — встревожился я.

— Все живы-здоровы, через три дня заявятся. Вести важные, надо в Москву переслать.

Я долго выспрашивал Коршка о походе, о том, как захватили оберштурмфюрера Штольца, что именно удалось узнать в Шостке и в Глухове. После этого изучил записку Сокола: Дмитриев писал на мордовском языке по условному шифру.

Основательно дополнив сообщения Сокола, написал очередное донесение командованию Эсманского отряда. Когда содержание выучат наизусть Калганов и братья Астаховы, бумажка будет разорвана на несколько неравных частей. Клочки донесения посыльные разделят между собой и спрячут. Словом, примут меры к тому, чтобы противник, даже схватив партизанских связных, не мог обнаружить этих бумажек.

Первым в штабной шалаш влетел Илюша:

— Готово, товарищ лейтенант!

— Ну что же, давай проверим. Говори.

Илюша встал, как ученик перед учителем, глубоко вздохнул и начал:

— По сведениям нашей разведки, прибывшей из глубинных районов Сумщины, установлено: в Глухове сосредоточено три пехотных батальона, из которых два мадьярских, один — словацкий. Там же отмечено большое скопление автогужевого транспорта. Противник указанными силами намерен в ближайшие дни прочесать Хинельские леса, блокировать партизан, чтобы обеспечить своевременную, без помех, уборку урожая, а также вывоз зерна на охраняемые элеваторы.

Полиция Эсманского и прилегающих районов принимает меры по охране уборочных машин и молотилок. Население обязано сдать гитлеровцам хлебопоставку — по тридцать пудов с гектара.