Комсомольское собрание проходило бурно. Обсуждалось персональное дело разведчика Калганова. Комиссар Анисименко перед собранием сказал Наумову:

— Придется наказать парня, чтоб и другие урок извлекли: сколько удальства, столько и дурости.

Наумов поднялся из-за самодельного столика, свернул карту: он готовил операцию по разгрому волостной управы в Сальном.

— Пойдем, комиссар, послушаем, что народ скажет. А наказать Калганова следует. Это ты верно заметил.

Опять партизаны пришли на берег Ивотки, где обычно проводились комсомольские собрания.

— Калганов пренебрег народной мудростью, нарушил заповедь: с самого начала думай о конце, — говорил Анисименко. — Как старший группы он сразу же, по выходе из Брянского леса, допустил оплошность. А ведь известно, что малая оплошка доводит до большой беды. Зачем ему понадобилось минировать повозку? Мы не так богаты боеприпасами, чтобы на паршивых полицаев тратить взрывчатку… А вдруг бы эту телегу встретили детишки, а не полицаи? Как бы он, Калганов, оправдал их гибель? Что бы мы сказали родителям этих детей? — Анисименко посмотрел на Калганова. — Но главная ошибка Калганова в том, что он подвергал неоправданному риску своих товарищей. Вот и Илюшу тоже…

— Чего цацкаться с ним, с Калгановым? — раздался голос Плехотина. — Гнать его в три шеи не только из комсомола, а и из отряда.

Поднялся шум.

Кто-то дал отповедь Плехотину:

— Чья бы корова мычала, а твоя бы молчала! Калганов — настоящий разведчик, а ты — трус. Мы не забыли, как ты бросил пулемет в бою и сбежал с Балашовым в Брянский лес.

— От страха чуть штаны не потерял!

Люба еле утихомирила собрание. Очень уж накалились страсти после реплики Плехотина.

— Значит, вали на серого, серый все вывезет! — снова заговорил Анисименко. — Калганов виноват. Он заслуживает наказания. Но виноваты и мы с Наумовым, виноваты командиры и политруки, виноваты коммунисты и комсомольцы, все наше боевое партизанское братство. Надо строже спрашивать друг с друга. Надо укреплять дисциплину.

— Прошу слова, — раздался голос Дмитриева. — Вы знаете, Калганов мой самый близкий друг. Вместе ходим на задания. Хорошо изучил его. Верю в него. Уважаю. Хочу, чтобы он был лучше. И вот… — Вася посмотрел на комиссара, на товарищей. — И вот предлагаю наказать Калганова. Вынести ему строгий выговор. Если еще раз допустит своевольство, нарушит дисциплину, надо выгнать совсем из комсомола.

Несколько дней спустя «степной» отряд Ковалева и наумовцы разгромили волостную управу в Сальном. Но радость победы была омрачена нелепой гибелью ковалевского разведчика Мошкова. В начале боя полицаи отошли на противоположный конец села. Часть их спряталась в картофельном поле, часть — в посевах за селом. Мошков заметил передвижение полицаев, но принял за своих. Крикнул:

— Идите сюда, полицаи разбежались!

Те, в свою очередь, позвали партизана. Разведчик, по-видимому, почувствовал что-то неладное. Предложил выйти к нему без оружия. Сам тоже, дескать, отложит винтовку в сторону. Сойдясь вместе, разберутся, кто чей… Это и погубило парня. Несколько полицаев выскочили из-за домов, напали сзади, попытались скрутить. Он успел ударить прикладом одного, но сам упал с простреленной головой…

— Удивительно, почему Мошков не воспользовался паролем? Ведь пароль давался всем партизанам на эту операцию. Стоило спросить: «Куда идешь? — и сразу бы выяснил, кто перед ним. Если в ответ получил: «В Хинель!» — значит, встретил своих, — размышлял Дмитриев.

Мне тоже была непонятна оплошность Мошкова. Наумовцы понаторели на этом — везде и всюду, в любое время дня и ночи узнают своих. Более того, всем, кто приходит из Брянских лесов, — на разведку ли, на диверсию, — мы непременно сообщаем пароль. Тем более на боевую операцию, когда в темноте очень трудно опознать, кто свой, а кто — враг. Ковалевцы, видимо, не все к этому приучены. Иначе не было бы неоправданной жертвы.

Вторая операция на северном направлении — налет на Грудскую — вообще не удалась. Три наших взвода заблудились, к началу боя их не оказалось на месте. Ковалевцы понесли потери.

Мы пытались разобраться: в чем же наше упущение? И люди проверенные, и командиры обстрелянные, и смелости никому не занимать… А по боевому расчету людей не оказалось. На разборе операции с командным составом и в тот же день на партийном собрании Анисименко был резок, таким его никто из нас не видел.

— Бесчестье — хуже смерти! — говорил он. — На нас надеялись ковалевцы, были уверены в нашей помощи, а мы подвели. Никакими словами не прикрыть срама. Больше других повинны мы с Наумовым. Понадеялись на чужих проводников. Не зря говорится: чужим умом не будь умен. Мы с тобой, Михаил Иванович, сами, понимаешь, сами должны были вести три своих взвода в засаду. В крайнем случае, послать вперед разведку, опять же — свою…

Слушая комиссара, я ломал голову над этими же вопросами и неожиданно для себя пришел к выводу: наши бойцы безграмотны с военной точки зрения. То же можно оказать и о многих командирах. Кроме двух-трех разведчиков и Наумова, никто не может работать с топографической картой, проложить маршрут, вычислить поправку на магнитное отклонение, наконец, просто пройти по азимуту ночью. Значит, дело не в проводнике. Вечером пошел к комиссару. Высказал свои соображения.

— Люба была права, когда говорила о тренировках. Но ее больше интересовала спортивная сторона вопроса. Надо брать шире. Давайте будем создавать у себя «лесную академию», завтра же начнем учебу.

— Добре, лейтенант. Составь план занятий и расписание. — Анисименко молча обдумывает какую-то мысль. В глазах мелькнули веселые искорки: — «Партизанская академия» — это неплохо. Но этого недостаточно. Надо занять людей чем-нибудь таким… — комиссар поднимает вверх прокуренный до черноты палец, — возвышенным.

— Понял, товарищ комиссар! На первый случай — сатирический листок «На прицеле» с хорошим перчиком кое для кого из наших ухарей.

— Во, во! — насмешливо улыбается комиссар, — шпарь дальше.

— Выступление художественной самодеятельности: ансамбль песни и пляски под управлением Калганова. Потом…

— Стоп, лейтенант, хватит! А то пропляшем войну… Впрочем, самодеятельность готовь. И почаще выступайте с частушками на местном материале, освещайте нашу жизнь, борьбу. Люди должны знать новые советские песни. Слушают же радио в Брянском лесу, запоминают мелодии и слова. А наше дело — дальше их нести в народ.

— Ясно, Иван Евграфович. Теперь относительно программы занятий. Мне кажется, надо составить ее из расчета знаний, которые необходимы по топографии, тактике, стрелковой подготовке…

— По этой части тебе лучше посоветоваться с Наумовым. Он человек военный, знает, что к чему… Не простое дело затеваешь. Это, брат, не танцы…

Сам комиссар был человеком штатским, но война заставила и его постигать военное искусство. Со временем в «партизанской академии» Анисименко стал одним из лучших учеников. Не стеснялся спросить, если что не ясно. Спорил, когда ответ собеседника считал недостаточно обоснованным. Дискуссии втягивали в свою орбиту все новых слушателей. Комиссар был доволен.

Случались у нас и казусы с этой «академией».

Однажды поздним вечером мы втроем — Анисименко, Наумов и я — сидели в штабном шалаше, обсуждая текущие задачи. Нашу беседу нарушили возбужденные голоса, топот ног и веселый голос Калганова.

— Конники вернулись? — спросил комиссар. И сам же ответил: — Они… Что-то уж очень веселы. Не нашкодничали ли чего? На Калганова надежда… — Неожиданно прервал себя: — Пойдем-ка к ним, Михаил Иванович.

Анисименко не ошибся. Полтора десятка конников, а с ними Сокол, Калганов, Коршок и братья Астаховы, возвратились из Фотевижа, расположенного южнее Хинельского леса. Оказалось, разведчики потрепали тамошний гарнизон полицаев.

— Это мы проверяли знания на практике после партизанской академии, — доложил Коршок. — Так сказать, увязывали теорию с практикой. — Не без юмора Коршок рассказал: — Уже солнышко садилось, когда мы, подкрепившись в Журавейне, взяли для трофеев повозку и поехали в Фотевиж. На разведку вызвались Дмитриев и Калганов. Выяснили: полицаи в церкви лопают денатурку, закусывают бараниной. Подумали мы между собой да и решили: неплохо бы пугнуть этих пьянчужек. — Коршок улыбнулся: — Коровы помогли. — Заметив недоверчивые ухмылки слушателей, горячо стал уверять: — Ей-бо, не вру! Слово комсомольца! Слухайте!.. Прикрываясь стадом коров, мы с Соколом пошли прямиком в Фотевиж. Остальные конники по три-четыре человека направились в засады вокруг села. Наш маневр полицай с колокольни заметил, но уже поздно: денатурка помешала. Открыли они с церкви огонь из двух пулеметов и автомата, когда мы уже почти в село вошли. Решили с Соколом психическую атаку делать… Кричу громко, специально для полицаев: