— Миномет, на позицию!…

А Сокол говорит:

— Пушка, огонь бронебойным! Бить по окнам церкви и колокольни!..

Коршок, вспоминая подробности «атаки», хохотал.

— А тут и повозка влетела на окраину села, сделала «боевой разворот» и заняла «огневую позицию». — Коршок опять засмеялся. — Я и сам не знаю, что это у нас было — то ли пушка, то ли миномет?.. Снова поскакали. Опять командуем, что твой Суворов, в два голоса: «Пехота, отрезай с правого флангу!..»

Сокол не вытерпел:

— В село входило второе стадо. Оно поднимало столбы пыли. Полицаи, наверное, подумали черт те что. Бросили на колокольне оба пулемета и драпанули… марафон дали, на конях не угнались.

Ребята рассказали, что возле церкви обнаружили повозку, а в ней несколько винтовок и гармошку. Не думали полицаи, что партизаны могут ворваться в село. Расположились по-домашнему.

Коршок командовал операцией, ему и докладывать.

— Жители указали нам, где стояли полицаями привезенные молотилки, трактор и мотор от комбайна. Это они к обмолоту готовились. Мы решили всю полицейскую технику сжечь.

Конники в этом месте рассказа заулыбались. Коршок вдохновился.

— Поехал я к тому трактору, а от него дед какой-то побежал. Кричу ему: «Стой!» Он бежит. «Стой, — говорю, — стрелять буду!» Дед упал. Подскакиваю к нему, спрашиваю: «Кто ты таков?» Отвечает: «Не знаю!» — «Как не знаешь? Партизан небось? — Молчит.

Коршок рассмеялся.

— То, хлопцы, был мой дядька. С перепугу не узнал меня. А я его — тоже. Сумерки уже. Потом дядька поднял вверх глаза, узнал меня на коне. Расшумелся, кулаками замахал — драться полез.

— Ты, — говорит, — галчонок, помешал мне долг свой исполнить. Перепугал насмерть. Померещилось, будто ты полицай из волости. А я как раз трактор малость распотрошил, чтоб полицаям неповадно было нашу технику на гитлеров использовать.

— Вот это ты, дядька, молодец, настоящий партизан. Диверсант, одним словом!

— А что, — отвечает, — тебе одному воевать можно? Мы тоже не лыком шиты, знаем, что почем!..

— Знать-то знаешь, а зачем засветло к трактору полез? Такие дела ночью делаются.

— Мал еще учить меня, — снова рассердился дядька. — Ночью они, вражины, охрану выставляют вокруг машин. Не подлезешь. А в сумерках — в самый раз…

Потом дядька сказал мне такую новость. В селе открыли молочарню. Для гитлеровцев сливки собирают.

— Это непорядок, — горячился дядька. — Прикрыть бы эту лавочку.

— Спасибо, дядечка, прикроем. Только как найти ту хату, где молочарня?

— А у бабки Фетиньи. Знаешь, поди?

— Как же не знать? Очень даже хорошо знаю. — И поехал я в село. Сказал Калганову о молочарне. С ним Илюша Астахов. — Коршок улыбнулся. — А дальше пусть сами они рассказывают, как было дело.

— Чего рассказывать? — неохотно отозвался Илюша. — На той молочарне замок висел. Сбили мы замок, зашли. Калганов набросился на сепаратор, ломает его. Я подошел к кровати. Думаю: одеяло надо взять — для раненых сгодится. Стащил одеяло и присел с испугу: с кровати старуха выпрыгнула… Лохматая, страшная, как ведьма. Бабка Фетинья, начальница молочарни.

— Чого ж мени робыть? Чого ж мени робыть?… — запричитала.

— Ах, чертова бабка! — крикнул Калганов. Да ка-а-ак трахнет по сепаратору, на кусочки раскрошил.

— А Илюша?

— Его потом еле под кроватью нашли.

Все покатились от дружного хохота.

— Это ерунда. Слушайте, что было в Хомутовском районе, — рассказал Дмитриев. — Там немец-комендант созвал партизанские семьи на беседу. «Мы, — говорит, — партизанские семьи не будем уничтожать, пусть и партизаны не трогают нас… Будет лучше, если партизаны вольются в состав полиции. Им даруем жизнь, обещаем почет и славу. Кто перейдет к нам — получит деньги и продукты, как германский военнослужащий… Партизанские командиры станут полицейскими начальниками…»

Калганов ехидничает:

— Работенка у немцев не пыльная, а денежная. И опять же — харч.

— Какой, Коля?

— Известно, фрицевский. — Он встает в позу, экспромтом выпаливает:

Комиссар повернул беседу в нужное русло.

— Лейтенант, давай-ка нам свою бухгалтерию. Надо подвести итоги работы за месяц…

Я достал из полевой сумки дневник, начал перелистывать страницы. У тех, кто не принимал участия в партизанской борьбе, кто не испытал всех ее тягот и лишений, порой складывалось впечатление, будто партизанская война — это непрерывная цепь подвигов и героических поступков. Между тем, война — это повседневный тяжкий труд. В ней много изнуряющего, на первый взгляд, незначительного. Вот листочек бумаги из обыкновенной школьной тетради. На нем записаны результаты наших ратных трудов за минувший месяц — срок, который мы провели в Хинельских лесах. Для меня и моих товарищей это не просто сухие цифры. Кое-кому из партизан они стоили жизни…

— Ну, лейтенант, давай, о чем задумался?

И как он умеет угадывать настроение, дорогой наш Иван Евграфович!..

— Расскажи хлопцам, как они сработали за август месяц.

Каждый день по крупице, как пчела в улей, мы вкладывали свои усилия в общее дело победы над врагом.

Я стал читать свои записи, без комментариев. Да они и не нужны были.

— Ты как заупокойную молитву читаешь, — не выдержал Калганов, — надо короче. И неожиданно запел:

Сегодня Сокол раскрылся с новой, неожиданной стороны. Он прочел мне свое стихотворение «К тебе, Мордовия моя!». Я запомнил только начало стихотворения:

Скучает наш Сокол по родным местам. Нетрудно угадать, что творится на душе друга: все мы давно оторваны от дома, ничего не знаем о близких.

В редкие часы досуга, неожиданно помрачнев, уединялся Сокол, доставал небольшую фотографию.

Стася смеется, и мягкие ямочки на ее щеках делают ее очень привлекательной. Глаза большие, ласковые… Юная полька погибла, спасая Дмитриева от печей Освенцима.

Я знаю, не одна девушка вздыхает по нему в отряде. До сих пор, наверное, вспоминают на родине клявлинские девчата голубоглазого паренька… Да все это не то. Вот Стася… Кажется ему, будто росли вместе и любил он ее давным-давно… Даже стихи написал про нее и бережно хранит их вместе с фотографией в блокноте.

Вася не любил вспоминать того, что произошло в его жизни до встречи со Стасей. Да как забыть, когда память услужливо рисует годы детства, набеги на соседские огороды, ночевки с ватагой таких же сорванцов на берегу тихой речушки и такую вкусную, пропахшую дымком уху из пескарей…

Чаще других вспоминается Иосиф — Оська, сын мордовки и пленного австрийца, попавшего к ним в село в первую мировую войну.

Сначала австрияк был в работниках, потом стал хозяином, женившись на овдовевшей солдатке. Пошли дети. Самый младший — Оська — друг и участник всех Васькиных проказ.

Оська свободно говорил по-немецки, переняв от отца его язык. И так же хорошо изъяснялся по-мордовски, с детства вращаясь с мордовскими ребятами. Вася не хотел отставать хоть в чем-нибудь от приятеля и вместе с Оськой лопотал, с лету схватывая немецкие слова. И свободно усвоил немецкий.

Как давно и как недавно, в сущности, все это было!..

Служба на границе. Война. Окружение под Севском, контузия и плен.

Кошмарным сном теперь кажется день, когда Вася с двумя товарищами бежал из концлагеря, убив часового. Его поймали, жестоко избили и повели на расстрел. «Что, конец пришел? Ему, Дмитриеву? Разве для того он рос, учился, мечтал?» Нет, Дмитриев не мог примириться с этим. Неожиданный бросок!.. Штыком вражьей винтовки прикончены два солдата. Но третий — конвойный офицер полиции Тыхтало — успел сбить Дмитриева с ног. На удивление всем Васю не наказали. То ли дерзость пограничника подкупила лагер-фюрера, то ли у гитлеровцев возникли какие-то особые намерения. Он уцелел. И снова побег.