В народе коменданта называют собачьим именем — Пальма.

Я вышел из шалаша. Воронок тихо заржал.

— Кусочек выпрашиваешь, дружище? — потрепал я его по холке. — На уж, держи.

Конь мягкими губами осторожно снял с ладони кусочек хлеба, несколько раз наклонил голову, как бы в знак благодарности. Потом прижался к сосне, стал почесываться.

«К дождю, — отметил я. — Ну что ж, было бы неплохо. Чем ненастнее погода, тем легче партизану».

Под вечер уйдем в партизанский край. Маршрут согласован с Наумовым и Анисименко. Товарищи подобраны, представитель ЦК партии Иван Сергеевич Бойко отдохнул и готов к дальнейшему пути…

Воронок не обманулся. Хмурилось небо, моросил мелкий дождь — нудный, назойливый.

Поглядывая на темное, затянутое тучами небо, мы пытались определить, как долго продержится непогода — верная партизанская помощница. Уже позади линия партизанских застав, поселок лесокомбината, сожженный карателями. Быстро темнело. На земле не стало видно ничего, кроме грязи, глубокой, густой грязи, в которой терялась дорога. Чутьем удавалось находить эту ускользающую дорогу. А дождь все лил и лил. Даже собак загнал он под навесы, и они не слышали нас возле сел.

Идти становилось труднее. Ноги словно налиты свинцом. По опыту знаю: чувство усталости пройдет, его можно подавить усилием воли. Тогда наступит второе дыхание, а с ним вернется и бодрость. Я думаю о Калганове. Сравниваю себя с ним. Замечательный товарищ. Необузданный, горячий человек, сорвиголова, а как тактичен с Любой. Давно понял, что она не разделяет его сердечных чувств, но и вида не подает. А ведь какой тяжелый удар по мужскому самолюбию! Гордый человек и настоящий друг. Мог ли я быть таким же верным и бескорыстным, как он? Не знаю. А вот Николай сумел пересилить себя. Когда мы собирались на задание, Николай улучил минутку, подошел к Любе.

— Проводи лейтенанта, — шепнул ей, — простись. Трудным будет наш путь… Мало ли что случится.

— Спасибо, Коля. Я прощусь.

Она вынырнула навстречу нам возле развилки дорог за лагерем.

— Опять без меня уходишь, — с нескрываемой обидой шептала она. — Возьми, слышишь? Я устала бояться за тебя… Лучше вместе.

— Ты здесь нужнее, Любушка. Жди. Все будет хорошо…

Как бесконечна дорога, так бесконечны и мысли. Но приятным воспоминаниям пришел конец: дождь, к нашему большому огорчению, утих, от сел теперь придется удалиться, сойти с «твердой тропы». Поворачиваем к болотам. Дальнейший путь — по зыбким кочкам, затянутым желтоватой травой.

До рассвета надо надежно укрыться в самом что ни на есть проклятущем месте, чтобы ни один черт не обнаружил нас. Через несколько часов утомительного пути, вымазанные с головы до ног болотной тиной и водорослями, нашли подходящее место для дневки. Солнце к тому времени стояло на высоте хорошей сосны.

Расположились на сухом пятачке среди чахлых кустарников. Над нами звенят тучи комаров. И откуда успели собраться в такую армаду? Отмахиваться не успеваем, да и бесполезно. Комары лезут в уши, залетают в рот. Скоро руки, шея, лицо покрываются волдырями, опухают. Кажется, крапива и та не причиняет такой боли, как эти маленькие вампиры.

Наскоро разделись, выжали белье, одежду, переобулись.

— Давайте устраиваться. Пробудем здесь до вечера. Калганов, подавай харч на стол!

Калганов развязал заплечный мешок. Брови его поползли вверх. Вся физиономия разведчика выражала недоумение и растерянность. Краска жгучего стыда залила лицо.

— Перепутал. Не тот мешок взял.

Я еще не понимал, о чем толкует разведчик, а Дмитриев, ухватившись за бока, беззвучно хохотал. Но вот Калганов вытащил смену белья, запасные портянки, противотанковую гранату, кусок суррогата из картошки и толченой коры. Таким хлебом питались партизаны и жители в Брянском лесу. Хлеб называли «динамитом», а о своей жизни голодной говаривали так: «Живем… Мало жуем. Часом с квасом, а чаще с водой…» И вот теперь перед нами лежали достоверные свидетельства тяжелого голода и постоянного недоедания брянского края, куда нам надо было проникнуть.

Накануне, перед тем как уйти с базы, старик Артем Гусаков возле нашего шалаша положил мешок с продуктами. Мешок был туго набит салом, крупами, сухарями и хлебом. Всего этого нам хватило бы, как говорят, за глаза. Не только нам. Все, кто шел от нас в брянский край, всегда нагружались продуктами, чтобы поделиться с голодающими детишками, с больными и ранеными партизанами. Не изменил обычному правилу старик Гусаков и в этот раз.

Калганов, искавший Любу, чтобы предупредить ее о нашем выходе в поход, не знал о том, что прибыл связной из Брянского леса. Не знал, что тот оставил свой «сидор» — солдатский мешок — у входа в шалаш разведчиков поверх мешка Гусакова, припасенного для нас. Калганов второпях и схватил мешок связного. И вот финал. Мы остались без продуктов. Тот энзэ, что каждый разведчик всегда имеет при себе, конечно, не в счет. Несколько сухарей да кусок сала не меняли дела.

Николай не взял даже такого запаса: понадеялся на мешок. Вот он теперь и колдует над ним, выворачивая крошки. Невесело шутит:

— Кушай тюрю, Яша, жисть такая наша.

Сам, сгорая от стыда, боится поднять глаза на Ивана Сергеевича. Хорош разведчик, нечего сказать, оставил представителя ЦК без крошки хлеба…

Не по себе и нам с Дмитриевым. Надо ведь так оплошать!.. И в села заходить нельзя: Наумов категорически запретил.

Бойко достал из кармана фуфайки тряпку. В нее завернут кусок сала и хлеб. Делит свои запасы. Протягивает Калганову:

— Бери, голова-елова!

Он уже запомнил присказку разведчика.

Иван Сергеевич Бойко, молчаливый тридцатилетний человек, относился к тому разряду людей, про которых говорят: небрежно скроен, да ладно сшит. Есть в его манере та обстоятельность, которая лучше слов характеризует человека, знающего свое дело, умеющего, если надо, постоять за себя и за других.

Смуглый, большеносый, с внимательным взглядом темно-карих глаз, то серьезных, то насмешливых, Бойко имел много общего с Калгановым. Наверное, потому они и почувствовали взаимную приязнь. Калганов пытается обратить все в шутку.

— Чай, не впервой нам, перетерпим. Жуй кашицу и запивай болотной водицей. Крепка, что твой зверобой!.. И пользительна: сколько всяких живчиков тут проживает? Тоже — мясо. — Он почерпнул горсть желтовато-бурой воды, поднес к глазам. — Гляньте, братцы, и тут война идет. Жрут друг друга, твари. Значит, вода безопасна, врут доктора… Вот эти зверушки кончают друг друга, и никакой тебе болячки в животе не будет. А напейся ключевой воды — и готов! А почему? Потому, что нет там микробов. Или мало их. Гоняются друг за другом и не видят — кто где. Кого скушаешь? Некого. И давай, значит, человека грызть! Отсюда и хворь…

До чего бы договорился Калганов — трудно сказать. Сокол корчился от смеха, Бойко молчал, лукаво поглядывая на рассказчика. Калганов хотел еще что-то приврать и уже собрался было раскрыть рот, но тут, в самом интересном месте, его прервали.

То, что произошло дальше, заставило забыть о байках Калганова. На болоте раздался выстрел. Кто стрелял, с какой целью? Это надо было узнать немедленно и по возможности увести противника от места дневки, подальше от нас.

— Иду я, — решительно проговорил Сокол, отвечая на мой безмолвный вопрос. — Вы пока замрите. Постараюсь вернуться скоро.

По еле заметному колебанию камыша можно было некоторое время следить за движением Дмитриева, но вскоре он исчез.

…Сокол полз по тине, стараясь, чтобы вода не булькала, а пузырьки, как хвост, не тянулись вослед. Движения были замедленные, почти незаметные. Теперь уже не колебался и камыш.

По грудь в воде добрался до чистой заводи. Раздвинул камыш и ахнул. Прямо на него шла плоскодонная лодка, а в ней двое немцев с охотничьей собакой.

Разведчик погрузился в воду. Лодка, зашуршав камышами, остановилась невдалеке.

— Подождем, Вилли, может быть, новая стая уток сядет, — услышал разведчик.

— Ну что же, подождем, — согласился второй. — Торопиться некуда.