— Ну-с, — сказал, усмехнувшись, Ленин.

— Так вот, — начал я, — человечество открыло такие замечательные законы в математике, физике, химии, механике и прочие! Ведь эти законы существовали и существуют вне человеческого разума! Не так ли?

— Так, — ответил Ленин.

— Теперь, когда я смотрю на небо, нельзя не удивляться движению этих светил, с точностью которого ни один хронометр сравниться не может. Разве не прав был Спиноза, который говорил: когда передо мною прекрасный часовой механизм, я невольно думаю о мастере, сотворившем его.

— Все это несет поповщиной, — ответил Ленин, — короче говоря, вы хотите сказать, что все было создано боженькой. Хорошо, допустим, что все, что существует, всю вселенную боженька создал N-ое число миллиардов лет тому назад, ну, а что он делал раньше, спал, что ли? Ведь и раньше существовало какое-то абстрактное время. Стало быть, ваши рассуждения нелогичны. Материя не творима! Она движется в пространстве и видоизменяется по существующим вечным великим законам. Человечество постепенно открывает завесу этих законов и, таким образом, без боженьки познает природу. Многое нам еще неизвестно, но основательно познать природу можно только диалектическим путем, а боженька тут ни при чем и является лишь преградой к познанию, — закончил Ленин…»

Конечно, это не точные слова Ленина, а только запись их, сделанная А.Е. Магарамом в рукописи, хранящейся в фонде Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. Но я думаю, что собеседник Владимира Ильича достаточно точно передал смысл его слов.

А привожу я этот разговор потому, что Ленин здесь ответил не только своему собеседнику, но и огромному числу других людей.

В том числе и тем, кто пользовался приведенными выше молитвами.

— Выкопай своего отца при лунном свете и сделай суп из его костей; изжарь его кожу, сделай из нее печень; гложи его череп; сожри свою мать; выкопай свою тетку и разрежь ее на куски; кормись землей со своей могилы, сжуй сердце своего дедушки; проглоти глаза своего дяди; ударь своего бога; съешь хрящевые кости своих детей; высоси мозги своей бабушки; оденься в кожу своего отца и завяжи ее кишками своей матери…

Это проклятие полинезийцев с острова Тонга, записанное Моримером, является заклинанием, и произнесение его сопровождается у них магическими движениями. Иными словами, у первобытных народов проклятие непосредственно связано с обломками двигательных стереотипов и является проявлением вредоносной магии.

Немецкое «доннер веттер!», французское «миль дьябль!», испанское «каррамба!» и русское «черт побери!» — все эти ругательства, так же как и божба «ей-богу», являются рудиментами проклятий и магических заклятий.

Но почему же они так стойко держатся в общественной психологии, хотя и церковь с ними всегда боролась, требуя от верующих:

— Не произноси имени господа бога твоего всуе!!

Дело в том, что эмоциональное проклятие или божба, произносимые всегда во время возбуждения, представляют собой вид эмоциональной разрядки. Выругавшемуся человеку «становится легче на душе». Это так. И если бы этого не было, с распространенной привычкой к ругательствам не было бы так трудно бороться.

Проклятие и молитва психологически очень близки, как близки чувство веры и чувство неверия, как близки вера в бога и в черта. Ведь недаром слово Sacer по-латыни означает и священное, и проклятое.

«…К ночи, когда все собрались спать, шаман взял бубен. Раскатистые звуки бубна зарокотали, зазвенели. Медленно затихал ветер. Шаман речитативом пел:

— Гыть, гыть! Кийва, Кийва! — поощряя и возбуждая шамана, выкрикивал Алитет. Корауге исступленно бил в бубен, истерически кричал, взывая к духам».

Так Т. Семушкин, большой знаток Чукотки, описывает молитву шамана в книге «Алитет уходит в горы». Но эта картина характерна не только для чукотских шаманов.

— Надеюсь, что никто не заподозрит меня в пристрастии к шаманам, и я могу спокойно засвидетельствовать, что в моем присутствии экстаз шамана и таинственная обстановка, при которой метался и вопил исступленный избранник, приводили гиляков в такое состояние, что они галлюцинировали и видели все то, что видел в трансе и сам шаман, — писал известный этнограф Лев Яковлевич Штернберг в своей книге «Первобытная религия», изданной в 1936 году.

Слово «шаман» происходит от маньчжурского «симан» — исступленный. Шаманизм — вера в то, что особые люди обладают способностью сноситься с духами, приходя в состояние исступления, во время камлания, или, иначе говоря, шаманствования.

Элементы психологии шаманства есть во всех религиях. Так, в Библии говорится, что пророки, пророчествуя, раздевались догола (1 Царств, гл. 19, ст. 24); царь Давид скакал и веселился перед священным ковчегом (1 Парал., гл. 15, с г. 28, 29). Есть в Библии и такие слова: «И стали они кричать громким голосом, и кололи себя, по своему обыкновению, ножами и копьями, так что кровь лилась по ним» (3 Царств, гл. 18, ст. 28). Это — описание действия, которое, по сути, равняется шаманскому камланию. У мусульман шаманами являются так называемые вертящиеся дервиши. Шаманство проявляется также в религиозных процессиях шахсей-вахсей и тазии.

«Шаман начинает действие пением и стуком в бубен. Пение состоит из короткой музыкальной фразы, которая повторяется несколько десятков раз, потом заменяется другой. В тесном помещении пение и бубен производят оглушительное, одуряющее впечатление. Шаман пользуется бубном как резонатором и при помощи его старается отклонять волны звуков вправо и влево. Через несколько времени уже исчезает возможность ориентироваться в темноте, и кажется, будто голос шамана перемещается из угла в в угол, снизу вверх и обратно. Тогда начинается чревовещание…»

Так описывал шаманское камлание революционер и ученый В.Г. Богораз, изучавший шаманство на Колыме, куда его сослало царское правительство. О самих шаманах он пишет:

«В зрелом возрасте шаманы продолжают сохранять крайнюю степень нервной возбудимости, которая часто соединяется со злостью, строптивостью и буйством…»

Камлание шаманов имеет психологически общее с истерическими припадками, получившими в Колымском крае название мэнэрика, и с припадками кликуш, в дореволюционные годы очень частых в деревенских церквах.

— Несколько кликуш мне приходилось наблюдать во время припадка — они поразительно напомнили мне колымчанок в состоянии мэнэрика, — писал С.И. Мицкевич, изучавший эти явления в Колымском крае во время ссылки.

«Заимка не спала. Одни приезжали с тоней, расположенных за 10–15 верст от жилья, другие уезжали, третьи убирали снасти, женщины — рыбу и т. д. Уже было поздно, когда я решил уснуть, но не успел я сомкнуть глаз, как из соседнего близ стоявшего балагана раздались какие-то ужасающие звуки, от которых холод пробежал по всему моему телу. Они росли, увеличивались, они шли, так сказать, crescendo, усиливаясь в высоте и темпе до такой степени, что, казалось, у поющей вот-вот разорвется от них грудь…

Не в силах преодолеть своего страха, я бросился на голос, и глазам моим представилась потрясающая картина. На низких нарах сидела молодая женщина с распущенными по плечам и ниспадавшими в беспорядке на грудь длинными волосами и, придерживая руками голову, как маятник, быстро раскачивала все свое конвульсивно вздрагивающее тело то из стороны в сторону, то взад и вперед. Она была вся в поту, ее грудь ходила ходуном, глаза неестественно блуждали, сильно расширенные зрачки горели каким-то сухим блеском. Порой она отнимала руки от головы и с ожесточением рвала свою одежду, порой прекращала пение, но только для того, чтоб дико захохотать или разразиться истерическим плачем.