ГЛАВА 52.

Иногда я чувствую себя настоящей сволочью. Дело в том, что я не умею сопереживать. А если вдруг мне и становится кого-то жалко, то я переживаю это чувство глубоко внутри, не умея выразить сочувствие словами. Справедливости ради следует сказать, что и поздравлять я не умею. В лучшем случае стану столбом и пробормочу избитую фразу.

Таких как я не любят. У меня безэмоциональное лицо, и когда я выдавливаю из себя: «С днём рождения! Желаю счастья!» принимающему поздравления хочется сбежать. Ведь он воспринимает мои слова как угрозу.

- Мне вовсе не нужно, чтобы ты говорил о своих чувствах, - убеждает меня Аня. - Я и так прекрасно знаю, что у тебя внутри.

Она особенная. Говорил ли я ей «люблю»? Хотя бы раз? Не думаю. Она сама всё поняла и приняла как должное. Другим нужны слова. Коммуникабельность — одно из главных качеств при приёме на работу, важная характеристика положительного человека. «Душа компании» - лучший комплимент для многих.

Когда дед в очередной раз загремел в больницу, я почти ничего не почувствовал. В конечном счёте я уже был совершеннолетним, и детский дом мне не грозил. Надя наоборот принимала чужие страдания близко к сердцу, компенсируя мою чёрствость. Когда деда увозили в больницу с сердечным приступом, она сама белая как полотно, испуганно прошептала: «Как покойник!» и торопливо перекрестилась.

Позже она лежала на полу в комнате и говорила о том, что очень хочет любви.

- Вот так умрёшь, как твой дед, - говорила она, - а настоящей любви так и не познаешь.

- Во-первых, дед ещё жив, - парировал я. - Он ещё всех нас переживёт. А во-вторых, откуда ты знаешь, может, была у него любовь.

Надя хмыкнула, перевернулась на живот и шумно вдохнула в себя воздух вперемешку с пылью. Не слишком романтичная поза для разговоров о любви.

- И вообще, прекращай прибедняться! Сама к кому-то на свиданки бегаешь. Или эта не по-настоящему?

Надя вздохнула.

- Он меня бросит, - пробубнила она в пол. - Я уродка!

- Ерунду не говори!

- Ерунду? - она вскочила и ткнула себя пальцем в щёку. - А это что?

- Да брось ты! Этот твой шрам и не видно совсем! Тебе только приодеться, накраситься и станешь совсем красоткой!

- Значит для того, чтобы быть нормальной непременно нужно штукатуриться, приодеваться и вот это всё — маникюр-шмардикюр?

- Да необязательно! Просто, если ты себя неуверенно чувствуешь…

- Самому небось отштукатуренные нравятся! - сказала зло Надя. - А мне что красься, что нет — ничего не выйдет. Всё равно этот на первый план вылезет! - и снова ткнула пальцем в щёку. Ну как с ней разговаривать? Упрямая!

Я не принимал её страдания всерьёз. Говорю же, сволочь бездушная! Это не самоуничижение, а обыкновенная констатация факта. Когда неделю спустя я возвращался домой и увидел на лавочке у подъезда одетого во всё чёрное парня, то равнодушно подумал, что это должно быть похоронный агент. Дед умер, а этот прощелыга каким-то образом узнал о его смерти раньше меня. После того, как парень вскочил со своего места и, запрокинув голову попытался заглянуть мне в глаза, я решил, что это очередной призрак. Ведь не может же в самом деле нормальный человек нацепить на себя чёрный костюм-тройку, начистить до зеркального блеска остроносые туфли, а волосы зачесать назад и смазать неимоверным количеством геля или другой подобной гадостью, отчего они приобрели сальный и неухоженный вид.

- Генка? - выдохнул парень. От него пахло ментолом, сигаретами и алкоголем. - Это правда ты?

Я неуверенно кивнул, и он вцепился в мою поясницу, что для него означало дружеские объятия. Оказалось, что это Тигран, о котором я и думать почти забыл.

- Я думал, ты в Америке, - только и смог выдавить из себя я. Что говорить этому далёкому и давно ставшему чужим человеку.

- Не, я здесь учусь. В Москве. - Тигран упрямо продолжал держать меня за талию. Вкупе с его видом выглядели мы не совсем прилично.

- Фу, извращенцы! - выдал высунувшийся из окна первого этажа сосед.

- Здрасте, Иван Петрович! Это мой брат! - я попытался оторвать от себя Тиграна. Ну, что он в самом деле? Неужели до такой степени соскучился?

Оказалось, что мой многоюродный брат очень эмоционален. Он быстро раздражался, волновался, при разговоре активно жестикулировал, а в особо грустных случаях мог пустить слезу, отчего его лицо приобретало капризное детское выражение. Отлепившись наконец от меня, Тигран принялся в красках рассказывать о чём-то, очень возбуждённо и по-армянски. Заметив мой недоумённый взгляд, он остановился:

- Не понимаешь? Да?

- Я не помню.

Брат вздохнул. По-русски он говорил очень хорошо, без акцента. Только медленно, тщательно подбирая слова. Его странный внешний вид объяснялся просто — Тигран приехал на свадьбу к другу, ошибочно считая, что наряд гробовщика уместен на подобном торжестве.

- Я по жизни не такое ношу, - сказал он. - Первый раз на свадьбу. Так нормально? Да?

Я заверил его, что всё хорошо. Тигран просиял и объяснил, почему получилось так, что они никуда не уехали. Причина трагическая — в один из дней, когда были готовы все документы, и вот-вот должен был состояться отъезд, близнецы ушли утром погулять и не вернулись. Их искали всем миром, но никаких следов так и не было обнаружено.

Тётя Марта наотрез отказалась покидать дом. Вдруг её дети вернутся? В случившемся она винила только себя, надеясь лишь на то, что близнецы живы.

- А что отец? - спросил я.

- Папа умер, - Тигран всхлипнул. - Через неделю после исчезновения. Сел утром за завтрак, раскрыл газету и умер. Мама тогда в религию ударилась. Ходит теперь по кладбищам, молится. Говорит, что близнецы живы, потому что она их не слышит. А папу слышит. Тихо, как ветер шепчет.

- Вы мне не писали, - вздохнул я. - Не до меня было?

- Да что ты! - замахал руками Тигран. - Знаешь же маму. Да? Она твой адрес на бумажке сложила и под шатающийся стол засунула. Только недавно нашли. Еле прочитали. Я сначала по тому адресу пошёл. А там нет ничего. Хорошо старик один знал, куда вас расселили. Я в общежитие пошёл. Сюда тоже. Вас не было. Я и уехал, а сейчас решил заглянуть на всякий. Тут ты.

Брат объяснил, что тётя изобрела собственную религию, своеобразный культ мёртвых. Она считала, что мы в ответе перед покойниками, потому что позабыли их. Потому она и ходит по кладбищам, вглядываясь в надгробия.

- Она тебе фотографии передала, - сообщил Тигран. - Напечатанные. Говорит, в них есть жизнь, а в цифровых нет.

Он протянул мне толстую пачку. Под зорким Тиграновским взглядом я начал перебирать снимки. Домик, совсем старый и покосившийся с поблекшими от времени стенами. Заброшенный и заросший сад. Полуразвалившаяся водонапорная башня и кладбище на фоне гор. Величественно, красиво и невыносимо грустно.

- Она специально ездила, - пояснил Тигран. - Думает, что ты не был на могиле родителей, и решила за тебя съездить и показать. Ты же не был. Да?

То фото с кладбища изменило всё. Я мог бы сказать, что оно меня потрясло или что надо мной как в кино разверзлись небеса и прямо в голову ударила молния. Я мог бы придумать ещё кучу эпитетов, но нет. Фото меня не поразило. Просто я окончательно осознал то, что таилось в моём подсознании долгое время и о чём я так старательно избегал думать. Люди ведь верят только в то, во что им хочется верить. Правда?

Тигран продолжал что-то говорить, но я не слушал. Думал, что же теперь? Как жить дальше? Придёт Таня. И что я ей должен сказать? Или уже не придёт?

- Ну, мне пора! - брат поднялся с лавочки. - На роспись опоздаю.

«Как поздно роспись», - подумал я, но вслух ничего не сказал.

- Давай! Пока! - Тигран снова полез обниматься. На этот раз недолго. - На созвоне!

«У него же нет моего номера!» - промелькнуло в голове, но останавливать его я не стал. Так и остался сидеть пока не стемнело. И думал, думал... обо всём и ни о чём одновременно. Перед глазами стоял памятник с тремя фотографиями. По краям фотографии мамы с папой, а в центре — изображение девочки, Танечки Григорян.