ГЛАВА 54.

Дед стоит у окна и ворчит.

- Что случилось? - спрашиваю я, подходя к нему. Дед молча тычит пальцем в стекло. Я вижу стоящую у подъезда Лику с каким-то парнем.

- Принесёт в подоле, что делать будешь, - начинаю разбирать слова деда.

- Брось, ей же всего четырнадцать, и они просто разговаривают.

- Принесёт, и ты её выгонишь, - не обращает на меня внимания дед. - У тебя нет сердца. Тебе душу вырезали. Тебе на всех наплевать.

Это мне он говорит? Смешно. Дед был недоволен рождением Лики. Пока она лежала в колыбели, он жил в другом городе и ни разу даже не приехал посмотреть на правнучку. Когда дочка начала неловко ходить и произносить простые слова, он явился, впился в неё своим обычным тяжёлым взглядом и мрачно произнёс:

- Бред! Ты - чёрный. Жена — белая. А эта... рыжая! Бред!

- Так бывает, - возразил я.

- Моя мама — рыжая, - добавила Аня.

Дед хмыкнул, три раза повторил «бред» и уехал. Через три года он навсегда переехал к нам, и они стали лучшими друзьями. Лика его просто обожает. Я так и не понял за что.

Деду стоило бы вспомнить про Надю, и то, как он с ней поступил, и только потом рассуждать, у кого из нас нет души. После расставания со своей первой любовью (по имени Паша, как оказалось впоследствии) Надя походила несчастной и похожей на смерть, а потом вдруг повеселела, поправилась. На её щеках заиграл румянец. Она даже петь начала тихонько, себе под нос. Месяца три спустя она позвала меня «на разговор».

- Я тебе скажу кое-что первому, потому что я тебе доверяю, - сказала она отчего-то шёпотом. Деда дома не была, и кто мог нас подслушать непонятно.

- У меня будет ребёнок! - выпалила Надя на мой взгляд чересчур радостно.

- Ну, будет когда-нибудь, - я не строил из себя дурака, а действительно не понял.

- Да нет же! Не когда-нибудь, а сейчас! Месяцев через шесть!

Я так и сел.

- Чему же ты радуешься? Тебе шестнадцать лет!

- Не занудничай! Это же естественно!

- Что? Рожать в шестнадцать?

- Тьфу, ты хуже деда своего! - Надя погрустнела. - Представляешь, у меня скоро будет кто-то, кто будет любить меня просто так, только потому что я есть, потому что я мама. Понимаешь? И я буду любить. Я всё сделаю. Знаешь, как это важно, чтобы тебя любили? Просто так, без условий.

Я сказал ей, что всё не так просто, что дети не всегда любят своих родителей, что материнский инстинкт просыпается далеко не у каждой и что это очень трудно вырастить ребёнка, а шестнадцатилетней девчонке и вовсе не по силам.

- Ты тоже в меня не веришь, да? Думаешь, что я маленькая ни на что не годная... - Надя совсем расстроилась. - Плевать! Только маме не говори, кто отец.

- А кто отец? - как будто я знал.

- Пашка! У меня никого больше не было... Лукьянов.

На этот раз я подскочил.

- Сын Лукьянова? Директора завода?

- Ну, да! Элита! - Надя вздохнула. - Маме не говори, ладно? А то она с него алименты заставит требовать, а он если узнает может захотеть что-нибудь сделать.

- Что сделать?

- Ну, или отобрать, или убить... - тут Надя разрыдалась.

Я пообещал, что никому ничего не скажу.

Надькиного оптимизма не разделил никто. Сначала приехала тётя Лена, оповещённая дочерью о радостном событии по телефону. Наорала на Надю, заявив, что потащит её на аборт. В ответ Надя повела себя совсем по-детски, показав матери язык и выкрикнув что-то вроде: «А вот и не потащишь! Поздно уже! Я специально время тянула!» Тщетные попытки тёти Лены выбить из Нади имя будущего отца прервал дед, вытолкавший разъярённую фурию на лестничную площадку.

Сам он не сказал ни слова, угрюмое выражение лица не сменил, а на полке в холодильнике с того самого дня стали появляться йогурты и свежие фрукты. Потом дед и вовсе выкинул фортель.

- Ты чего витамины не пьёшь? - рявкнул он на Надю. - Тебе доктор не прописывал.

- Прописывал, - робко пролепетала Надя. Не могла же она сказать, что у неё просто нет на них денег.

- Так вот бери и пей! - Дед сунул ей в руки баночку. - Такие?

- Такие. Спасибо, - ещё тише пробормотала Надя и предпочла сбежать. Мало ли что ещё взбредёт в голову этому страшному человеку.

- Нафиг такая забота, нафиг! - шептала она, пробираясь в комнату. - Лучше вообще никакой, чем такая. Так ещё родишь раньше времени.

Через пару месяцев дед Надю выгнал. Это я так думал. Началось всё с того, что я на улице наткнулся на него и тётю Лену. Они стояли у церкви (ничего святого) и орали друг на друга. Дед басом, тётя Лена колоратурным сопрано. Понять их было невозможно. Тем не менее это был осмысленный диалог, прервавшийся моим появлением. Они дружно замолчали, уставились на меня. Я сказал «Добрый день!», в чём сильно сомневался, и мы трое разошлись в разные стороны.

Следующим утром тётя Лена приехала на машине и забрала Надю со всеми её вещами, выкрикнув на прощание примерно следующее: «Свалили на меня! Радуйтесь!» Как будто Надя и не её дочь вовсе, а чужая девка.

Все последующие недели Надя названивала мне каждый день. По утрам она вываливала на меня свою радость от предстоящего материнства, в обед ревела в трубку, что её всё достало и она хочет обратно, вечером она снова спешила поделиться счастьем. Внеплановые ночные звонки как правило состояли из одних рыданий.

Маринка родилась 19 февраля. Шёл сильный снег, морозы крепчали, столбик термометра опустился ниже тридцатиградусной отметки, а мы с дедом и тётей Леной ехали в роддом забирать Надю. Причина нашего с дедом присутствия оказалась неожиданной для нас самих — тёте Лене было стыдно. Она никак не могла понять, что остальным глубоко плевать на то, есть ли муж у её дочери, а если есть, то почему он не приехал. Всем также безразлично, что новоиспечённая бабушка также одинока (нынешний супруг тёти Лены наотрез отказался участвовать в мероприятии). Мы играли роли. Я счастливого Маринкиного отца, дед — пусть пожилого, но отца уже Надиного. Тётя Лена нежно держала его за локоть, называла «дорогим» и улыбалась своими белоснежными зубами.

Отыграв спектакль, мы втиснулись в крохотную красную машинку (наши с дедом колени едва не упирались в потолок) и покатили. В гости нас так и не позвали, высадив недалеко от дома. С трудом выбравшись на свежий воздух, дед чертыхнулся и выплюнул вслед удаляющейся машине: «Дура!». Зачем он согласился на подобный фарс так и осталось неизвестным.

А уже в начале июля в дверь позвонили. На пороге стояла Надя с орущем малденцем на руках, взъерошенными волосами и диким выражением лица. Она ввалилась в коридор, уселась на пол и зарыдала. Весь следующий год она так и провела, сидя на полу в разных комнатах, рыдая и утирая рукавом сопли. Так я впервые узнал, что такое послеродовая депрессия.

Дед сразу же развёл бурную деятельность. Отобрал у Нади ребёнка и пихнул мне в руки, саму Надю поднял и перетащил на кровать. Потом сразу ушёл, а через два часа привёз на такси Надино добро. Потом выселил меня, а сам занял моё место, чтобы как он сказал «следить как бы эта психованная девчонку не угробила».

Вечером я застал деда шагающего по коридору с малышкой на руках и поющего: Wenn die Soldaten durch die Stadt marschieren[1]... На мой недоумённый взгляд он ответил, что хочет спать, а иначе её не угомонить. На следующий день из коридора донеслось Nur nicht aus Liebe weinen[2]... Я не удержался и заметил, что на кого-кого, а на Марику Рёкк[3] дед совсем не похож. На что меня грубым шёпотом послали, заметив при этом, что девочке необходим романтический репертуар, она ведь не солдат. Ей маршировать незачем.

С тех пор дед словно нашёл новую цель в жизни: он либо сам занимался Маринкой, либо пинал Надю, заставляя подняться, утереть сопли и хоть что-то делать. Их совместные прогулки, когда Надя с каменным лицом катила коляску, а дед следом подгонял её как надсмотрщик выглядели нелепо и немного стыдно.