ГЛАВА 59.

- Москвич, значит, - Толик развалился на стуле, выпятив пузо и прищурив мелкие, заплывшие жиром глазки. - Хорошо устроился. Белый халатик, красота. Не то, что мы, простой рабочий люд, грязь под ногтями...

И посмотрел с ухмылкой. Белый халатик? Это он себе так представляет?

- Я тут один сериал смотрела, - вклинилась в разговор Светка Балуева. - Там один врач в глухой деревне жил. Скололся потом от тоски.

- Булгаков, - заметил я машинально.

- Какой Булгаков? - Светка замотала головой. - Там этот актёр играл, ну, Гарри Поттер который.

- Так он-то в глушь не уехал! - заметил Толик и снова впился в меня взглядом.

Я начал жалеть, что приехал. Собирались в школе, и актовый зал с его обшарпанными стенами производил удручающее впечатление. Свисавшие с потолка гирлянды, видимо остались с нового года, пара плакатов с радостными надписями... всё это выглядело по-детски неуместно и нелепо. Половину вечера Кира Серебряников пытался убедить присутствующих, что актовый зал — вынужденное место, что в нашем захолустье нет не то, что ресторана, подходящего кафе нет, одни забегаловки, а школа — это хорошо, по-родному, аутентично (проговаривалось по слогам). И чем больше Кира пил, тем чаще упоминал это слово, словно проверяя себя на степень опьянения.

Кроме того оказалось, и вполне ожидаемо, что быть трезвым среди оравы пьяных и полупьяных людей, невозможно тяжело. Их шутки несмешны, порой неприятны и со стороны все они выглядят как кучка идиотов. Всё же я немного выпил, но желаемого ощущения не ощутил — мне подурнело.

- Пойдём покурим! - видя моё состояние, предложила Вика Колокольцева.

- Я не курю.

- Да и я тоже! - засмеялась она.

На улице пахло сыростью и было темно, хоть глаза выколи. Ни один фонарь не горел.

- Добро пожаловать в провинцию! - сказала Вика.

В школе я всегда ей восхищался. Редко бывает так, чтобы девушка была умной, красивой и впридачу ещё и доброй. Вика отлично училась в школе, знала несколько языков, занималась благотворительностью и делала это всё не потому, что нужно, а потому что ей действительно нравилось учиться и помогать людям. Её никогда не дразнили и, кажется (пусть и маловероятно), любили абсолютно все.

- Зачем я только приехал! - вырвалось у меня.

- Кажется, что вокруг одни идиоты? - угадала Вика. - На самом деле, здесь полно нормальных. Просто идиоты орут громче.

Остаток вечера я провёл подальше от Толика и его друзей. Но к своему стыду к компании нормальных я тоже не подходил. Меня спрашивали о семье, работе, детях. Я отвечал, с ужасом осознавая, что сказать мне нечего. Я даже возраст детей назвал не потому что знал, а потому что высчитал. Мне почти нечего было о них сказать. Ну, Лика любит читать научпоп и биографии, сказки ненавидит, у неё мало друзей и она страдает из-за одиночества. А Марк, Марк ещё маленький... в школу пошёл... стало душно. Про работу говорить не хотелось, но положа руку на сердце, если бы и было желание, то я почти ничего и не помнил, потому что никогда не заострял внимания на пациентах. Стоило им по тем или иным причинам покинуть больницу, я сразу же о них забывал. Будь здесь Марина, она непременно завалила бы моих бывших одноклассников рассказами о несчастных детях. А я не могу.

Внезапно я осознал, что давно не видел Вики. Оглянулся, но нигде её не нашёл. Уже ушла?

- А где Вика Колокольцева? - спросил я. Сидевшая рядом со мной Машка Калинина зажала рот рукой и зашептала:

- Ты что, ничего не знаешь?

- Что я должен знать?

- Она замуж вышла за итальянца.

- Что ж, поздравляю! - я не понимал, куда она клонит.

- Да с чем поздравлять-то! - замахала руками Машка. - Она ж полгода назад на машине разбилась в этих их Альпах что ли.

- Как разбилась?

- Как-как, насмерть! - подоспел Кира. Сильно пьяный и ужасно недовольный. - Я вообще не понимаю, чего всем не нравится. Как будто не знают, что в нашем Мухосранске нормальных кафешек нету, а школа это даже аутитично.

Я ушёл, не прощаясь. Домой отправился пешком, всё равно не далеко. И по пути думал и думал. Зачем потащился на эту попойку? Чтобы лишний раз ощутить свою никчёмность? Взрослый же человек, скоро седеть начну, а всё туда же! Комплексы, обиды, самоедство. Никак не могу оторваться от родителей. Они так часто снятся, что стали ближе и родней живущих. Только с ними мне по-настоящему хорошо и спокойно. Лучше бы и мне умереть. А Таня бы пусть жила. Добрая, умная. Она бы стала прекрасным врачом, дарила бы людям жизнь, радость и улыбки. А я скорее сам себя сожру, чем доставлю кому-то радость. И Вика Колокольцева должна была жить и многие другие...

- Нельзя винить человека за то, что он не в силах изменить, - Таня.

- Я же просил отстать от меня! - огрызнулся я.

- Если бы и в самом деле не хотел, меня бы здесь не было.

Я молча продолжал идти.

- Нельзя винить человека за слабость, - повторила она. - А это твоё как ты называешь самоедство никому сильно не вредит кроме тебя самого. Но если тебе в принципе нравится мазохизм, то...

- Ты наверное думаешь, что я зажрался? - спросил я резче, чем хотел. - У меня прекрасная семья, дом, работа, а я сопли жую?

- Ну, это ты сам придумал. На самом деле никому нет никакого дела до того, как ты живёшь и что ты там про себя думаешь.

- Я вот просто понять не могу, для чего я выжил? Что я могу дать миру? Я ведь даже писать по-настоящему не умею. Так, сказочки... и живу пока другие умирают.

- Ты в самом деле хочешь, чтобы люди жили вечно?

- Нет. Я просто хочу, чтобы человек жил лет до ста и спокойно умирал с чувством не зря прожитой жизни. А не так, как сейчас. Вот Миша Потапов. Он чем провинился в свои девять лет?

- Насчёт ста лет — это утопия, - Таня задумалсь. - А вот Мише можно помочь.

- Да нельзя! Последняя стадия!

- Можно, можно. И тебе тоже. Просто нужно оставить всё в прошлом, переосмыслить, перестать разбрасываться людьми и научиться жить не великими философскими размышлениями, а тем что попроще, что рядом.

- Я же не в силах, сама сказала.

- Да все в силах, просто кому-то пинок посильнее нужен. И родителей отпусти. И им хорошо — дальше пойдут, и тебе — пора перестать цепляться за прошлое и начать жить настоящим.

- А ты?

- Я пока тут побуду. Мне так хочется, - улыбнулась сестра.

Она не исчезла, а пошла по улице словно живой человек, становясь в неясном свете фонарей всё меньше и меньше. Неподалёку маячила старуха, но её я уже не боялся.