ГЛАВА 60.

Я долго думал над Таниными призывами изменить жизнь, начать словно с чистого листа, переосмыслить. В электричке рядом со мной сидела девушка, читала стихи Роберта Рождественского, что само по себе редкость. Мой взгляд скользнул на открытую страницу и зацепил окончание той самой песни, что я услышал по приезду: «Я из города в полночь домой уезжал. Он летел за окном. Он меня провожал. И ночные огни повторяли светло: То, что было, прошло! То, что было, прошло...» Это ли не знак?

Субботу провёл с семьёй. Аня удивилась, Марк буквально ошалел от радости, а Лика долго смотрела на меня удивлённо-насмешливо. Вечером мы сидели вдвоём во дворе, потому что дочь хотела мне что-то сказать.

- Я прочитала твой рассказ, - сказала она. - Надо меньше морочиться. Вот и всё. Когда много думаешь из-за ерунды, в голове каша начинает бродить. Я по себе знаю.

Я дал ей почитать не для оценки моего скромного творчества и не для поддержки. Просто хотелось на этой почве завязать отношения. Быть может, она и о себе начнёт рассказывать.

- Если б у меня такое в голове творилось, я бы чокнулась, - подытожила дочь.

Я вдруг начал рассказывать ей про звёзды, про то, как долго идёт их свет до земли и что вполне вероятно, что свет, который мы видим принадлежит погибшему светилу. Перешёл к людям, объяснив, что когда человек умирает, после него тоже остаётся свет.

Лику вопрос звёздного света заинтересовал, а услышав про людей, она закивала головой:

- Понятно. После человека остаются его дела, вещи, то, что он создал... - она мыслила сугубо материально.

Тогда я добавил, что человек никуда не исчезает, а просто становится чем-то иным, переходит на новую ступень развития, возможно перемещается в новый мир, получает другую жизнь. Поэтому не стоит бояться смерти. Она не окончательна.

- Я знаю, - спокойно ответила Лика.

- Откуда? - удивился я её спокойствию.

- Энергия не исчезает, только переходит из одного состояния в другое, - процитировала дочь. - Физика.

Потом подумала и добавила:

- Вообще-то энергия сохраняется только в замкнутых системах и при однородности по времени... если параметры меняются....

Я приготовился слушать лекцию по совершенно непонятной мне физике. К счастью, к нам уже бежала, покачиваясь из стороны в сторону, Галина Семёновна с тремя эскимо в руках.

- Товарищ Григорян! - кричала она. - Товарищ Григорян! Мишу взял американский профессор!

Она подбежала к нам, сунула каждому по эскимо, пытаясь отдышаться.

- Я знаю, - ответил я. - Только поздно. Последняя стадия.

-Какой вы! - соседка забралась на стоящие рядом качели. - У этого профессора экспериментальная методика.

- Неопробованная на людях, - заметил я.

- Эх, вы! Сами говорили, что верите в чудо, а теперь разуверились?

- Я в надежду верю, а в чудо не очень...

- Ешьте лучше мороженое, - приказала Галина Семёновна. - Не мешайте радоваться.

- А как ваш профессор узнал о мальчике? - поинтересовалась Лика.

- Понятия не имею, - пожала плечами соседка. - Сам позвонил. Может, больница с ним связывалась? - и посмотрела на меня.

Я покачал головой. Марина была уверена, что дело в наших книжках. Мы ведь оставляли данные детей, только я сомневаюсь, что они дошли до Америки. Я подумал о Тане. Кто знает, быть может, тот профессор, тоже может видеть чуть больше, чем обычные люди.

Той же ночью мне не спалось и я пошёл на кухню попить воды. Включил свет и обнаружил деда, стоящим у холодильника.

- Ты почему свет не включаешь? - спросил я.

- Считаешь меня злым, чёрствым и бездушным, - произнёс он, уставившись в усеянную магнитами дверцу. - Думаешь, всё во вред. Надю выгнал. Там же органы опеки, вцепились бы, а так с матерью жила... а ты не понимаешь. Что ж, пусть будет так. So sei es... so sei es[4]...

В углу у окна стояла старуха. Я повернулся и побежал в комнату деда. Он лежал на кровати, вытянув руки вдоль тела и не дышал. Остановка сердца. Мгновенная смерть. Так нам скажут позже. Хоронили его рядом с бабушкой. Громче всех на похоронах рыдала Маринка. Её всю трясло, и она никак не могла остановиться.

- Что это с ней? - спрсил я у Нади. - Они же совсем не знакомы.

- Вообще-то он её дедушка, пусть и не родной, - ответила Надя. - Он к нам каждый месяц приезжал на несколько дней.

Так вот куда он ездил!

- Почему ты ничего не говорила об этом?

- А тебя это интересовало? Тебя вообще хоть что-то интерсеовало? - начинала злиться Надя. - И потом нужно было бы, он сам бы сказал. А не сказал — значит не считал нужным.

Неделю спустя я разбирал вещи деда и среди прочего нашёл несколько тетрадей в коленкоровых обложках. На каждой надпись: «Марина, Гена, Лика, Марк, Таня». Я усмехнулся. Неужели дед собирал на нас компромат? Наверняка выплёскивал на страницах свои вечные злобу и недовольство. Содержание меня удивило. Отпечатки ручек, ножек, первые волосики, фотографии, грамоты и вписанные от руки достижения. В чём-чём, а в сентиментальности дед не был замечен. Дрожащими руками я открыл свою тетрадь. На первой странице фотография — я на мамных руках, отец, Таня и чуть в стороне он сам с привычным недовольством на лице. Моя тетрадь обошлась без отпечатков, начинаясь с моего шестилетнего возраста, а Танина была самой тонкой. Только вкленная фотография серьёзной девочки с двумя толстыми косами и веснушками на бледном лице да ещё список предметов с пятёрками напротив каждого из них. Вот и всё, что осталось от моей сестры.

Как она тогда сказала? Мы мечтаем о чём-то далёком и не замечаем того, что у нас по носом. Вот и я не замечал. Теперь уже поздно. Впрочем ещё есть шанс не упустить последнее: больше общаться с детьми, с Аней, позвонить Наде, написать Лёльке. Быть может, дело действительно только в моей голове и если самому пойти навстречу, а не пытаться бежать прочь, то всё изменится?