- Айна, пойдешь со мной. Вдвоем сподручнее. Подгадай момент, когда часовые отвернутся, возьми эти два мешка и иди к началу каравана. На самом дне лежит еда, а сверху – рубахи. Разорви их на повязки и перевяжи раны выжившим. Еду раздай. Я пойду к концу каравана и сделаю там то же самое. Как справишься, опрометью беги обратно в шатер. Если кто вздумает за косу хватать, скажи, младший брат графа прислал. А там разберемся.

- А как же Рената?

- С ней все будет хорошо, - Кинни помолилась о том, чтобы так оно и было, и шагнула на улицу. Ветер лизнул гладкую молодую кожу, поиграл с волосами. Кивнув сестре в сторону, Кинни шагнула вправо и встретилась с хмурым взглядом Риваля. Барс внимательно осмотрел ее поклажу, глянул в ряды пленных и, тяжело вздохнув, кивнул. Согласился! Знал, что непутевая газель раздаст его провизию, и все же согласился. У Кинни как будто крылья выросли. Одно дело, когда в одиночку решаешься на отчаянный шаг, совсем другое – когда находишься под защитой. Газель трусцой двинулась к пленным. И только пройдя полпути по высокой, клонящейся к земле траве сообразила, с кем советоваться вздумала – с барсом проклятым. Разрешил он ей. Снизошел с высоты своего величия. Больно нужно его одобрение. Если б не он, так стояло бы и по сей день мирное антилопово поселение, пахали б женщины землю да кашу густую варили с салом, а вечерами песни бы пели и хороводы водили по обширным антилоповым полям да скогским лугам. Много бы еще слов «ласковых» подобрала Кинни жениху своему нареченному, да только заметила за телегой, прямо в траве выпачканных в саже женщин и детишек голодных. Увидев газель, антилопы попятились, съежились, а иные нахохлились, прищурились, словно змеи, притихли, ужалить норовили.

- Сестры мои, - едва сдерживая в голосе дрожь, пробормотала Кинни и свалила на землю тяжелые мешки. Антилопы нехотя осмотрели поклажу.

- Сейчас, сейчас я помогу вам, - торопилась, развязывая мешки и стирая пальцы о жесткую бичеву. – Сейчас вам лучше будет.

- Вы смотрите-ка, - хрипло рассмеялась темноволосая женщина и бросила в Кинни пучок сухой травы. – Жена барсова помогать нам вздумала.

- Прочь поди отсюда, ведьма! - крикнули откуда-то со стороны прежние соплеменницы. Проснувшийся ребенок пронзительно заплакал на руках у юной газели, которая весной только в первый раз матерью стала. Уже и вдовую долю познать выпало.

- Прочь отсюда! – повторили с других концов каравана.

Кинни осмотрела пленниц. Женщины сидели прямо на земле. Кто камень нашел, кто ветку сухую. Грязные, со спутавшимися волосами и горящими ненавистью глазами. Ее ведь жених, не чей-то, врагов на священную землю предков привел. Никогда антилопы не давали приюта барсу, вот и поплатились за отступничество от заветов отцов. А Кинни, с ней и так уж все ясно, продала племя и душу свою бессмертную сладкоглазому демону в обличье человеческом. Осквернены руки ее, и хлеб брать из них – смерть верная. Сморгнув слезы обиды, бросила Кинни мешки на земь и поплелась обратно в шатер. Краем глаза успела заметить, что разорвали их голодные пленницы, как пух невесомый, и жевать принялись, поспешно, а самые расторопные даже покашливая.

7

Раскаленный солнечный диск уже едва подмигивал из-за горизонта, когда уставшие воины, вволю напевшись и наговорившись у праздничного костра, доели угощения и разбрелись по шатрам. Из-за холма медленно выплыло белое кисейное облако, расшило пологи жемчужинами росы, пощипало за уши, сдавило плечи. Тристон осторожно передвинул хворостиной дымящиеся угли и глянул на шатер брата. Высокая гибкая газель смахнула с щеки слезы, опустила голову, проскользнула внутрь.

- Красивая она у тебя, Риваль, - заботливо заметил Тристон, подбрасывая в огонь полено. – Ленту свою привяжи. А то оглянуться не успеешь, сманят воины наши. Не сыщешь потом.

- Ее сманить что льдом колючим шиповник заваривать, - угрюмо пробормотал Риваль.

Граф улыбнулся, орехов из мешочка поясного на ладонь насыпал, протянул брату.

- Не привечает?

- Кровь молодая играет, горячая. В голову бьет. Мешает чувства разглядеть.

- Терпелив будь, - Тристон достал из-за пояса расшитую синюю ленту с двумя скрещенными копьями, подал брату. – Элиль вышила. Чтоб не привязал ей тряпку какую на руку по возвращении. Ждет.

Эх, Элиль… Риваль глянул мельком на родовой герб, на шатер свой, за пояс подарок заправил. Тристон проводил взглядом последние лучи заходящего солнца. Где-то там, на западе был дом, где стоял родовой дворец, пылал в камине огонь, а в маленькой каменной часовне светилась лампада.

- Керды снова лютуют, - между делом сказал Тристон, не отводя взгляда от потемневшего горизонта. – Потому и встали мы тут войском. В лесу велика ли сноровка засаду сделать. Свирепые стали, гады. Науке воинской обучились. Не то что антилопы мирные.

Риваль посмотрел в огонь. Все встало на свои места. Обидно только, что раньше не догадался. Слишком долго прожил среди антилоп, бдительность потерял.

- Чего хотят?

- Известно чего. Земли наши плодородные да замки крепкие, амбары, зерном усыпанные, деревни с крестьянами трудолюбивыми, золота хотят, серебра, женщин наших красивых.

- Мирным путем решали?

Тристон шаркнул хворостиной, в воздух влетело облако раскаленных огненных звездочек.

- Отца убили, гиены. Нельзя теперь миром.

Отца убили… Риваль уронил голову в ладони. Тихо стало. О своем каждый думал и вместе с тем об одном и том же. Большой зеленый кузнечик выполз на опустевший сосновый ствол, усиками повел, застрекотал. Ветер взвил в воздух огненные брызги. Тристон осторожно собрал угли в кучу.

- Стало быть, с наследным графом Танбатским говорю теперь, - задумчиво сказал Риваль. Тристон посмотрел на темнеющие лесные вершины, клонящиеся по ветру.

- Время покажет, поправу ли наследным. Отец погиб, земли свои защищая, служанку собой заслонил, горло перерезать не дал. А я что, - он бросил в костер пучок сухой травы, - деревню безвинную сжег, мужей стольких убил. Тошно аж.

Риваль тяжело вздохнул, переубеждать брата не стал. Да и что тут скажешь, вереница овдовевших женщин у края лагеря говорила сама за себя. Сейчас они стонали не так отчаянно, как еще несколько часов назад – Кинни постаралась. Хоть и слышал Риваль, как гнали ее вчерашние сестры, но знал, что в душе благодарить будут, бога о милости к ней просить.

Расстелила над полем ночь один из самых темных своих пологов. Хоть глаз выколи. Братья и не заметили, как выплыл из мрака старый рыцарь Реган, только ему удавалось неслышно подкрасться даже к самому опытному воину. С отцом еще в походы ходил… Тихо подошел по примятой траве, ничего не сказал, опустился на сосновый ствол напротив. За ним шагнул из ночи Кроша, устроился у ног хозяина. Отправляя сыновей в походы, старый граф наказывал другу наследников беречь, не только клинком острым, но и словом мудрым. Понял Риваль, что разговор замыслил старый рыцарь с графом молодым. Что ж, пусть поговорят опытные воины, ему тут не место. Хлопнул Тристона по плечу, встал, зашагал к окраине лагеря.

Полевое жилище погрузилось в мрак. Только фамильный герб на знамени отливал серебром, выловив скупые лунные лучи. В дальнем углу, свернувшись калачиком, тихо сопели три антилопы. Старшие крепко обнимали маленькую веснушчатую Ренату. Малышка прижалась щекой к Кинни и едва слышно всхлипывала во сне. Риваль осторожно присел на корточки у изголовья газели, погладил ее по волосам, смахнул выкатившуюся из-под спутавшихся ресниц слезу. Девушка открыла глаза, села, тревожно осмотрелась.

- Не бойся. Это я, - тихо сказал Риваль. - Пойдем со мной. Покажу что-то.

Газель вздернула подбородок.

- О, боже, - он вознес глаза к небу, - и за что мне дана такая упрямая женщина? Кинни, ничего я с тобой не сделаю, и сестер твоих никто пальцем не тронет в моем шатре.

- Почему же тогда им нельзя пойти с нами?

Риваль пожал плечами.

• Они спят, видишь. А я собираюсь отправиться с тобой на озеро, чтобы помыться как следует, и не думаю, что твоим сестренкам понравится вид обнаженного мужчины.

Кинни непонимающе моргнула. «А мне, значит, понравится?» - залетела в одно ухо мысль, и в другое тут же вылетела. Мудрый Свихт говорил, что озвучивать даже самые несбыточные, но греховные мысли – это все равно, что совершить дело наполовину, потому что слова, равно как и мысли, материальны.

- Я тоже не пойду, - робко пробурчала она.

Риваль и не ожидал другого ответа. Глянув на спящих антилоп, он поднес палец к губам, сгреб Кинни в охапку и вынес из шатра. Газель, конечно, тоже в долгу не осталась, колотила его по спине так, что у любого другого хребет бы давно треснул в нескольких местах, но только не у этого крепкого барса. С шорохом ступая по траве, он занес Кинни далеко за холм, перекинул на другое плечо и окунулся в пышные заросли ракитника. Стайка корольков вспорхнула в небо щебечущим темным облачком. Папоротник расступился, и Кинни увидела перед собой большое овальное озеро изумительного серебристого цвета с густой туманной шапкой. И не разобрать было, где заканчивалась водная гладь и начиналось облако. Картина была не из тех, что каждый день увидишь. Невесомой кистью теплый летний ветер писал по гладкому водному полотну очередной шедевр.

Кинни успела заметить это только краем глаза, потому что, подойдя к воде, Риваль не остановился, зашел в озеро по плечи, опустил девушку и стащил с нее перепачканную в саже рубаху. Кинни булькнула, фыркнула, попыталась кричать, но голос не послушался. Вода после жаркого дня была похожа на парное молоко - теплая, ласковая. Песок, отдыхающий на дне озера, обнял ступни, маленькие шустрые рыбки лизнули кожу гладкими плавниками. Кинни почувствовала себя так, как будто снова оказалась в материнской утробе, где тепло, безопасно и уютно. Она сделала кувырок назад и исчезла под блестящей водной гладью. Риваль нырнул следом. Опустившись ко дну, девушка посмотрела на него сквозь толщу воды. Поймала странное волнение на кончиках пальцев. Косые лунные стрелы достали до самого дна, осветили гладкие бурые камни и танцующие под музыку течения длинные тонкие водоросли. Риваль протянул руку. Кинни ответила. Пальцы сплелись накрепко.