Наказание

Валентина Александровна перевела дух и победно обвела взглядом аудиторию. В учительской повисла напряженная тишина.

Первой очнулась Лида.

– Валентина Александровна, как вы могли... как вы посмели... Это же все неправда!

– А ты, Лидия, помолчи! Пока тебя не осмотрит гинеколог, а еще лучше – специалист по особым болезням, я с тобой разговаривать не буду!

Лида расправила плечи. Лицо приобрело пепельный оттенок и вмиг как-то постарело. Перед учителями стояла уже не девочка-старшеклассница, а взрослая, испытавшая горе женщина. Голос ее прозвучал низко и ровно, даже бесстрастно:

– Валентина Александровна, а ведь вас в школу пускать нельзя. Без специального разрешения психиатра. А еще лучше – консилиума психиатров.

И Лида пошла вон из учительской. Кто-то из мужчин-учителей поднялся было преградить ей дорогу, но, встретившись с ней глазами, медленно осел на место. У порога остановилась, медленно, как-то даже устало, обвела глазами педагогический коллектив, пытаясь хоть на мгновение заглянуть в душу каждому из тех, кому в течение всех школьных лет верила, кого любила и уважала.

– Эх, вы... – как стон, вырвалось из самой души.

Каблучки застучали по коридору. Первый рванул за Лидой.

– Да... Кажется, мы сваляли дурака... – прошептал совсем еще молодой физик.

Тут очнулся и Женька. До этого момента все происходящее казалось ему каким-то кошмарным сном, он до сих пор не мог избавиться от ощущения ирреальности. С уходом Лиды все стало на свои места. Он увидел перед собой не классную руководительницу Валентину Александровну, а самодовольную бабу, наглую в своей безнаказанности, прекрасно знающую, что все, что она только что рассказала – просто ложь, но ведущую какую-то только ей известную интригу, зарабатывающую на их судьбах – его и Лиды – дополнительные очки в глазах окружающих. Какими наивными показались ему и Зубиха – всего-то и грехов, что пива не дольет, обвесит да обсчитает, – и Степаниха – зубы заговорит да подсунет вместо нового так-сяк выстиранное старье. Что страшного в том, что языки у них, по слухам, раздвоенные? Зато в ругани и в бабьих драках ведут себя по-рыцарски, грудью встречая противника, выступая перед ним лицом. Злы, но по-своему честны. В спину нож не вгонят. А такие, как Валентина Александровна, вгонят. Своей корысти ради. Но оправдание свой подлости найдут политически правильное, доступное, даже подходящий пунктик подберут в решениях очередного партийного съезда.

И понятной стала ему Валентина Александровна, прозрачной, как стекло. Спасибо ей да еще одному человеку, что на всю жизнь воспитали у Женьки нюх на таких “крыс” да “гиен”.

Успокоился Женька, снял напряжение с мышц. Как и Лида, обвел глазами учителей, постарался каждому в душу глянуть. И стали эти страшные, строгие, взрослые, умные, эрудированные от Женькиного взгляда глаза отводить. Будто не они учителя, а он, Женька. А все они – детки, самый важный урок не выучившие.

А вот Николай Николаевич глаза не отвел. Хорошие у него глаза, добрые. Только видно, что страшно ему. Выгонит ведь директор на пенсию, непременно выгонит.

И Павлуша глаза не отвел. Подмигнул даже – видно, понял Женькино состояние – и из-под стола большой палец показал: ничего, мол, Женька, все будет путем. У Павлуши страха нет. Уйдет из школы, прокурором станет. Или следователем. А то и адвокатом, это у него особенно хорошо получаться будет.

Встал Женька со стула – перед учителями вставать положено, а их в учительской аж двое: Николай Николаевич да Павлуша – и спросил у бывшей Валентины Александровны так спокойно, что директор даже вздрогнул:

– А кем же вы, Валентина Александровна, в коммунизме со своей ложью пристроиться хотите?

Ту от наглости такой прямо перекосило. Директор со стула было вскочил, но Второй своей властной рукой его остановил. Констатировал:

– Ну вот, в полном соответствии с регламентом пошли вопросы к докладчику. Получен первый вопрос. Отвечайте.

Та, которая до недавнего времени была Валентиной Александровной, взбеленилась:

– Я лгу?! Я – лгунья?!! Да я советская учительница! Я отдала воспитанию подрастающего поколения пятнадцать лет своей жизни! Я за всю свою жизни ни на вот столько не солгала!

Жест в полногтя должен был обозначать, что лгать она научилась только сегодня, да и то успехи свои на новом поприще сумела весьма приуменьшить.

– Тогда давайте послушаем эту же историю в изложении этого молодого человека. Вы уже успокоились, юноша? Будете у нас как бы содокладчиком. – Второй взял бразды правления в свои руки. Вообще-то он не являлся членом педагогического совета, но кто бы в те времена посмел ткнуть носом «зама по идеологии»! – Расскажите все так же подробно, как вы сделали это в райкоме комсомола.

И Женька рассказал. Это был не ответ у доски, претендующий на отличную оценку. Если бы не содержание да не юный Женькин возраст, можно было бы подумать, что ветеран великих битв делится своими воспоминаниями с подрастающим поколением. Взрослость поведения Женьки произвела впечатление даже на директора: он как-то поник, отстранился и в дальнейший ход педсовета не вмешивался.

Зато Валентина Александровна не потеряла боевого запала:

– Кому вы верите? Этому выскочке? Этому развратнику? Он же хам! Он трус! Отца, видите ли, не привел, на войну отправил… Как эта девица весьма нестрогих правил отправила своего на курсы повышения квалификации… Курам на смех!

Второй картинно повернулся всем туловищем к Женьке, смерил его с головы до ног, и Женька увидел, что никакой это не «начальник», а обыкновенный дядька, о которых на Украине говорят: «себе на уме». Таких дядек на любом базаре можно целый табун встретить. И ежели какая торговка пожелает такого дядьку вокруг пальца обвести, то он не станет кричать и скандалить, а что-то такое придумает, что дурочка от стыда будет потом себе всю жизнь локти кусать, и проклянет тот день и час, когда она ей пришло в голову кого-либо надуть.

– Да уж, сей юноша доверия внушить, конечно, не может. Ни мне, ни вам, ни всему педколлективу. Поэтому мы ему верить и не будем. Поверим документам и старшим, так сказать, товарищам.

Начнем с райвоенкомата. Как вы знаете, военком наш – серьезный товарищ. Полковник. Фронтовик. Герой Советского Союза. К истории нашей непричастен, а потому беспристрастен. И принес он по моей просьбе письмо бывшего командира Н-ского полка, согласно которому ряд жителей нашего городка, в том числе и отец данного отрока, приглашены были на встречу ветеранов. Работники военкомата обеспечили всех проездными документами и даже продпаек придумали. Уже завтра в одной из школ Орла нашим героям местные ребятишки галстуки повязывать будут, в почетные пионеры принимать. Кто же после нашего бравого военкома будет с таким врунишкой, как герой нынешнего педсовета, связываться?

В голосе Второго, несмотря на его бесстрастное лицо, сквозила такая ирония, что подняли на него глаза учителя в учительской, а Валентина Александровна, наоборот, глаза приспустила.

– А вот, – продолжает Второй, – приказ по облздравотделу, согласно которому отбыл заведующий терапевтическим отделением нашей больницы в столицу казацкой вольницы славный город Запорожье на курсы повышения квалификации. И у второго папаши алиби твердое, сей документ свидетельствует в его пользу. И нечего нам, взрослым, верить в правдивость показаний комсомольского вожака школы, пусть даже избранного доверием полутора сотен комсомольцев-школьников-врунишек.

А как же, есть железное слово советского учителя, отдавшего лучшую часть своей жизни воспитанию будущих строителей коммунизма! Безоглядно поверим ему, и не примем во внимание показания капитана медицинской службы, трижды орденоносца, главного анестезиолога одного из тыловых госпиталей для отважных советских летчиков, а ныне – ведущего педиатра нашего района. Как же, любая мамаша будет выгораживать свою дочь, даже если та – самая распутная девица нашего передового промышленно-сельскохозяйственного района. И бабуся этой девицы, кстати, участница гражданской войны, коммунистка с тридцатипятилетним стажем – наглая врунья, недостойными путями спасающая пошатнувшуюся честь своей внучки.

Но себе-то, себе, я верю! А между прочим, партия доверила мне весьма серьезный партийный пост заместителя первого секретаря районного комитета партии по идеологии, и на честность я проверен не единожды. Традиция у нас в семье такая: в канун Нового года семье Т. лично свое почтение свидетельствовать, ибо без малого семнадцать лет тому назад эта чета мою жену-роженицу и приплод наш – дочурку – с того света вытащила. Видели мы вас, Валентина Александровна, когда вы аллюром в школу бежали. А с юношей сим почти у самой калитки встретились. Буквально через минуту в дом, вами наблюдаемый, вошли и, представьте себе, – никаких следов прелюбодеяния. Отец, мать, бабулька на месте, как и полагается – у Новогоднего стола, а больная дочь – в постели. Кстати, к десяти часам в этом гостеприимном доме человек двадцать гостей собралось. И, поверьте, – не последние люди нашего города. Кстати, среди них был и наш районный прокурор. Может, пора и его привлечь к участию в нашем столь поучительном педсовете? Чуется мне, что в уголовном кодексе найдется парочка-другая строчек по существу рассматриваемого вопроса...

Да что это я? Разговорился, понимаешь, без меры. Итак, товарищи, к докладчику поступил один вопрос. Выслушаем ответ на него, и я покину столь высоконравственную аудиторию. Да заодно и юношу прихвачу. Не стоит травмировать юную душу теми щепетильными разговорами, которые, как я понимаю, последуют сразу за моим уходом. А о дальнейшем ходе вашего, извините за выражение, педсовета о принятом им решении я попрошу секретаря партийной организации проинформировать меня лично. Завтра, в восемь пятнадцать утра…