Итак, Валентина Александровна, вам как к докладчику поступил вопрос: «Какое место вы уготовили себе в коммунистическом обществе, обществе всеобщей справедливости?» Мы готовы выслушать ответ.

Валентина Александровна сидела вся пунцовая от стыда и злости. На заданный вопрос отвечать не стала, а процедила сквозь зубы: «Какие они все сволочи!..»

– Кого вы имеете в виду? – вкрадчиво осведомился Второй. – Никак своих учеников! – озарила его догадка. – Крайне содержательное заявление советской учительницы, отдавшей обучению и коммунистическому воспитанию молодежи целых пятнадцать лет жизни, полной творческих взлетов!

Поманив Женьку рукой, Второй покинул учительскую и, не оглядываясь, ушел восвояси. Женька, шатаясь от усталости, поплелся домой.

Два человека начали день одиннадцатого января юными созданиями, а закончили его взрослыми, зрелыми, уставшими, измученными.

Зрелость

Педсовет, заседание которого было так подробно описано, не получил широкого резонанса – ни у кого из участников почему-то не возникло причин его афишировать.

Родители наших героев получили минимум информации. Тетя Зина, например, в тот же день вечером рассказывала клиентке: «Сегодня моего Женю на педсовет вызывали. Как общественного деятеля. Там у них в школе хотели какое-то ЧП сфабриковать, да вовремя спохватились. Здесь не жмет? Успели разобраться. Господи, как наших детей загружают! Он и в буфет-то сходить не успел. Пришел голодный, усталый. Поделал уроки – и спать. Осторожно, а то булавочкой уколю… Зайке пришлось самой уроки готовить. Бедняжка чуть не плакала – привыкла, что Женя рядом сидит. Он, говорит, моя моральная поддержка. Какие слова повыучивали! Классная Женина, Валентина Александровна, говорила, что Женя на медаль тянет. А зачем нам медаль, если первый день после каникул, а он уже весь измочален? Может, манжетик чуток пошире? Вам пойдет… Классная у Жени – дама серьезная, идейная. Женечку уважает. Но я все равно в школу хочу пойти, попросить, чтобы им меньше задавали. А то на экзамены у детей и сил не останется. Скажите на милость, зачем детям столько математик: алгебра, геометрия, тригонометрия? Посмотрела я сегодня на Женю – тощий, как стерлядка после поноса… На Новый год ему костюм пошили, чтоб и на выпускной хватило. Боюсь, что перед выпускным придется брюки ушивать. Вот беда-то!.. Гляньтесь-ка в зеркало! Как длина подола – устроит? Все, я приметала… К среде будет готово. Приходите…»

Одноклассники не успели задать ни Лиде, ни Женьке ни одного вопроса, потому что двенадцатого на первом же уроке вместо Валентины Александровны появился Павлуша и ошарашил широкую общественность новостью: Валентина Александровна уволилась из школы в связи со срочной переменой места жительства, а посему на вчерашнем педсовете ему оказана высокая честь исполнять ее обязанности классного руководителя вплоть до выпускного вечера. Сие известие затмило все остальное, поэтому героев нашего рассказа никто не потревожил.

Правда, через пару лет Валентина Александровна вынырнула в другой школе этого же городка, а когда в районе сменилось руководство, ее карьера пошла вверх, и закончила она свою плодотворную педагогическую деятельность методистом по воспитательной работе районного методического кабинета.

Софья Львовна так больше в школе и не появилась. Даже свою правнучку перевела в другое учебное заведение. Но товарищи Женьки и Лиды этого даже не заметили, поскольку Софья Львовна вела уроки русского языка и литературы в шестых-седьмых классах. Говорят, секретарь школьной парторганизации и председатель профсоюзного комитета приходили к ней с извинениями от лица педагогического коллектива, предлагали вернуться, но получили отповедь: «Коллектив, предающий своих воспитанников, не может быть педагогическим. А в непедагогическом коллективе я работать не буду». Ей эти обидные слова простили: ведь на ее педагогическое кредо отложили свой отрицательный отпечаток такие негативные явления, как-то: дореволюционное педагогическое образование в каком-то институте благородных девиц, опыт работы в дореволюционной гимназии с контингентом буржуазного происхождения и несколько лет послереволюционного тюремного заключения, куда без уважительных причин не принимали. Когда она умерла, не дожив пару месяцев до ста, ни одна школа города не понесла впереди гроба свой венок…

Директор продержался до конца учебного года, получив в учетную карточку очень строгое партийное взыскание. Следующий учебный год он начал учителем рисования в самой окраинной школе города. Был замечен в неуемном употреблении алкоголя, в конце концов, его вообще лишили партбилета и выгнали со школы. Последняя должность, на которой я его видел – сторож на угольном складе. На лацкане его грязного и латаного-перелатаного пиджачка красовался светло-зеленый ромбик с гербом СССР и раскрытой книжечкой – свидетельство наличия у человека высшего педагогического образования. Пожалуй, единственная вещь, которую он не пропил к тому времени.

Женька и Лида вышли из этой передряги, на первый взгляд, с небольшими потерями.

С одной стороны, она их сблизила. Женька, рано уснувший одиннадцатого, рано и проснулся. Перед глазами попеременно мелькали два кадра из всего вчерашнего дня: растерянная девчонка, вжавшаяся в стул перед десятками учителей, и гордая, величавая в гневе женщина, бросившая всем в лицо: «Эх, вы!…». Первая – это Лида, которую он давно знал, к которой привык, с которой вместе рос и учился, и если не дружил, то «товаришував», вторая – это тоже Лида, но какая-то другая, пугающе взрослая, сильная, смелая. «Коня на скаку остановит…» Когда учили эти классические строки, в Женькином воображении возникала эдакая мощная сибирячка, хватающая за уздцы вставшего на дыбы тяжеловоза. Сравнив мысленно этот образ с образом Лиды, Женька произнес: «Эта тоже остановит. Взглядом!»

Двенадцатого он пришел в свой класс одним из первых. Еще никто не знал о том, что украинскую литературу ведет уже не Валентина Александровна, поэтому пришедшие пораньше ретиво повторяли очередной «вирш», который следовало выучить наизусть и знание которого грозились проверить у всех. Женька подошел к Валентине, круглолицей хохотушке, неизменной соседке Лиды по парте и угрюмо произнес «Теперь я здесь буду сидеть!», сделав ударение на слове «я». Валентина просто-таки подпрыгнула от радости. Во-первых, она уже полгода вздыхала по Генке, Женькиному соседу. А во-вторых, она была рада за Лиду. Лида никогда никому не говорила о своих чувствах, но ее-то, Валюшку, не проведешь!

Лида в этот день чуть припозднилась, и вошла в класс сразу вслед за Павлушей. На долю секунды остановилась возле парты, открыла было рот, чтобы что-то сказать, но, встретившись глазами с Женькой, промолчала и, приняв какое-то решение, смело села рядом.

Пережитое и отдалило их друг от друга. Каждая их встреча – а встречались они шесть дней в неделю – волей-неволей вызывала неприятные воспоминания, душевную боль и страдания. Поэтому разговаривали друг с другом лишь по острой необходимости, ограничиваясь парой слов. Этого хватало. Порой они понимали друг друга даже с полувзгляда. Приподнята бровь: «Можно взять твой транспортир?». Приспущена ресница: «Конечно!». Легкий кивок: «Спасибо!» Карандашная точка на полях тетради: «В этой строке у тебя ошибка!». Перед выходом к доске встреча глазами: «Удачи тебе!», по возвращении: «Молодчина!»

Так же слаженно, практически без слов, как единый организм, они подготовили и провели отчетно-выборное комсомольское собрание, передав свои функции желторотым восьмиклассникам.

Что-то в них изменилось, выделило их из толпы сотоварищей. Никто из парней не подходил к Лиде с предложениями провести ее домой, приглашениями на танцы или на вечеринку – а ведь Лида была красива, и раньше немало ребят пытались добиться ее благосклонности. На контрольных их перестали теребить приставаниями «дай списать». Складывалось впечатление, что соученики их несколько побаивались.

Да что ученики – учителя стали относиться к ним с опаской! Для большинства из них третьей парты в среднем ряду как бы не существовало. Как раньше бывало? Заходит опрос класса в тупик – и сразу же: «Лида, скажи нам все-таки, как вычислить объем усеченной пирамиды?» или «А у тебя, Женя, какое мнение на сей счет?». Сейчас учителя отводили от их парты глаза и торопились сами сформулировать правильный ответ. Даже Николай Николаевич, открыв классный журнал, бывало, шутливо вопрошал: «Так кто тут из вас страдает от низкой накопляемости оценок?», но, наткнувшись на фамилии Лиды или Женьки, виновато опускал глаза: «Ну, ваш уровень знаний мне известен!» и ставил в журнал «пятерки» без опроса.

Пару месяцев назад такой подход вызвал бы в классе массу шуток и комментариев. Сейчас все это воспринимали как должное. Чувствовали, что что-то серьезное произошло, но что – боялись даже спросить.

В этой психологической оболочке Лида и Женька прирастали друг к другу, сплетали свои судьбы в один клубок. Лида об этом догадывалась, вернее, чувствовала. Женька – нет.

Выпускной

Я помню еще те времена, когда все школьницы ходили в форме (коричневое платье, белый фартучек, белый воротничок), а мальчишек стригли наголо. Наш завуч, например, имел привычку хвататься пальцами в отрастающие чубчики. Если пальцы захватывали волосы (а это больно до слез и унизительно) – все, пора стричься. Запрет на любые прически, кроме «прически Котовского», для выпускников снимали в начале мая, поэтому к выпускному вечеру мальчишки были хотя бы чуточку на людей похожи. Девчонки же даже на вручение аттестатов приходили в шерстяной коричневой «броне» с непременными косичками.