Но грянула хрущевская оттепель, составной частью которой были послабления к «внешнему виду учащейся молодежи». Мальчишкам было позволено отращивать небольшие чубчики. Поощрялись прически «под бокс». Школьницы, правда, продолжали париться в своих униформах, но самые смелые уже обрезали косички и стягивали резинками скромные «хвостики». «Днепрогэсы» на голове, или, не дай Бог, модная среди взрослых стиляг «я у мамы дурочка» осуждались комсомольскими собраниями и педсоветами вплоть до исключения отовсюду. Впрочем, как и «баки» (то есть, бакенбарды) у юношей.

Женька принадлежал к тому поколению, которому в учительской тупыми ножницами на голове кресты не выстригали, а девочкам позволяли приходить на школьные вечера «в повседневной одежде». Но за маникюр можно было вылететь и с вечера, и из школы.

Самые большие поблажки допускались в отношении выпускников. Девочки, чьи объемные бюсты не втискивались в школьные платьица, ходили в «повседневке» внаглую, у менее пышных по формам украиночек несчастные школьные платья были постоянно «в стирке» или даже «в штопке». Мальчишки ревностно вглядывались в зеркальца на предмет потемнения пушка над верхней губой.

От центра Союза к периферии медленно, но уверенно распространялась мода шить на выпускной вечер «бальные» платья – от скромненьких ситцевых, в которых еще два-три сезона можно было отбегать, до шикарных панбархатных, рассчитанных на одноразовое использование.

В Лидином классе шили платья. Лида тоже была вынуждена шить новое, поскольку новогоднее после первой же стирки «село» и стало чуть ли не на два номера меньше, а потому уехало в Запорожье к кузине-семикласснице. Лидина мама вспомнила разговор с Женькой и, трезво рассудив, что изготовление платья у частного портного обойдется дешевле, чем в ателье «Индпошива», направила дочь к тете Зине.

Так Лида впервые появилась в Женькином доме.

Женьки дома в то воскресенье не было – они с отцом уезжали «в губернию».

Тетя Зина Лиде понравилась: добрая, говорливая, проворная. Понравились и Женькины сестрички Галина (она же Галчонок) и Зоя (она же Зайка). Последняя давала повод предположить, что свойство «дуже балакуча» распространяется по наследственному принципу. Она, схватив Лиду за мизинец, провела гостью по всей квартире. Экскурсоводом была отменным, поэтому в считанные минуты Лида узнала об этой семье чуть ли не все. Приведя Лиду вновь в залу, к матери, Зайка бесцеремонно заявила: «Это Женькина невеста!». Это было так неожиданно, что даже быстрая на реакцию тетя Зина оторопела и не успела сделать вид, что хочет шлепнуть Зайку по губам. На Галкино «С чего ты взяла?» пояснила: «Она на Женькину фотографию посмотрела так, как мама смотрела на меня, когда я болела свинкой!» Все рассмеялись шутке малышки-пустышки (а зря: сейчас Зоя Николаевна – кандидат психологических наук, преподает в одном из лучших педагогических вузов).

А в следующее воскресенье произошел еще один конфуз. Женька возвращался с базара, куда был отослан за покупками, а по возвращении заметил в почтовом ящике, прибитом к забору, письмо. Письмо, которое мама очень-очень ждала. Оставив корзину с покупками в сенях, он влетел прямо в залу: «Мама! Тебе письмо от дяди Го…!» Последний слог застрял у него в горле: мама строчила на машинке, а прямо против него на стуле сидела Лида в одной комбинашке и, очевидно, перед этим что-то приметывала к будущему выпускному платью. Теперь она пыталась прикрыться этим лоскутком материи, и лицо у нее было точь-в-точь такое же, как тогда, перед педсоветом.

Женька покраснел до корней волос, буркнул «Извините…», круто развернулся, и, сжав письмо в кулаке, вылетел вон из дома. «Лида мне такого хамства не простит. Да и я хорош: сколько раз меня мама просила, чтобы я без предупреждения в зал не входил! Заказчицы у нее сейчас – одни женщины. Одних моих одноклассниц пять душ… Ох, и задаст же мне мать за мою бесцеремонность! И права будет… А Лида… Я бы на ее месте и здороваться с таким хамом перестал…»

Он просидел в сарае на дровах, оставшихся после зимы, до тех пор, пока по голосам и да по стуку калитки не понял, что Лида ушла. Судя по всему, воспитывал у себя комплекс неполноценности в отношении Лиды.

Женька ошибся во всем. От матери ему действительно перепало, но только за то, что вместе с письмом измял фотографию маминого брата, с которым та не виделась с сорок четвертого года. Отношение Лиды к нему не изменилось, она никогда ни одним словом не напомнила ему об этом конфузе. Последнюю ошибку Женька обнаружил вечером, когда перед сном снова прокрутил в памяти все события. Не пять одноклассниц шили у тети Зины платья, а шесть! Шестая – Лида… Почему же он не посчитал Лиду? Странно… Уже в полудреме Женьке пришел ответ на этот вопрос: те – чужие, а Лида – своя… Вот было бы хорошо, если бы она всегда сидела там, на том стуле… А рядом мама строчила на машинке. Тоже всегда…

С этими мыслями Женька и заснул.

А последняя примерка проходила в присутствии Женьки. Когда его пустили в светлицу, на месте Лиды Женька увидел восхитительную девушку. И не мамино мастерство привело его в восторг – процесс создания нарядов проходил у него на глазах с самого раннего детства – он вдруг новыми глазами взглянул на Лиду. Да, она была ему товарищем, одноклассницей, соседкой по парте. Но в ней появилось то, чем притягивали его чужие девушки на танцевальной площадке, благосклонность которых он пытался завоевать и подгадывал время, чтобы пригласить на последний танец – по установившейся в нашем городке традиции последний кавалер провожал свою даму до самого дома.

– Лида! Ты… Ты – красавица!

– Спасибо! – Лида задорно засмеялась, потом, лукаво взглянув из-под ресниц, вдруг положила Женьке руки на плечи, повлекла в вальс. Женька, пошел за ней как ведомый. Через несколько па она подвела его стулу, легко вспрыгнула на него и поцеловала Женьку в губы:

– Спасибо, Женя!

Наблюдавшая за этой сценой Зайка, торжественно запричитала считалочку: «Жених и невеста замесили тесто…», помолчала и добавила:

– Я же говорила…

Отшатнулась от наступавшей на нее Лиды, но та ее подхватила, подняла и тоже поцеловала в губы. Зайка облизалась и заявила:

– Ты и вправду красивая.

И после паузы, приподняв кончики юбчонки, добавила:

– И я тоже красивая, правда?

От общего смеха зарделась и убежала.

Когда Лида вновь переоделась и собралась уходить, Женька проводил ее до калитки.

– Хорошо у вас, легко и светло. Мама у тебя хорошая. И сестрички. Мне кажется, в вашей семье невозможно быть плохим…

– Лида! Я не умею говорить комплиментов. Ты – красавица. Это правда. Мне обидно, что я раньше этого не замечал.

– На выпускном я постараюсь быть еще красивее. Для тебя. Хочешь?

– Хочу!

– Тогда – до завтра!

– Пока!

Счастливая Лида бежала домой и думала о том, что завтра ради Женьки она раскроет самую-самую свою тайну. «Завтра, на выпускном. Непременно!» – убеждала она себя.

Но не раскрыла.

Женька глядел ей вслед и мечтал о том, что завтра, на выпускном, они закружатся в вальсе (уже не одни – после Новогоднего вечера все девчонки и большая часть мальчишек усиленно тренировали друг друга в вальсировании, настолько заворожил их новогодний вальс). А в вальсе надо будет сказать Лиде что-то очень-очень важное. Но что? Фигурка Лиды исчезла за поворотом, и Женька понял, что он скажет. «Скажу!» – решил он твердо.

Но не сказал.

В этот вечер умерла Лидина бабушка – участница гражданской войны, коммунистка с тридцатипятилетним стажем и, вдобавок, наглая врунья. Она скрыла от родной Всесоюзной коммунистической партии (большевиков) дворянское происхождение своего мужа. И свое, кстати, тоже.

ВКП(б), переименованная к тому времени в КПСС, об этой лжи не знала, поэтому хоронили ветерана партии с большими почестями. В районной газете поместили некролог на полстраницы с перечислением всех ее боевых и медицинских заслуг, а также телеграмму соболезнования от самого Маршала. Маршал был уже старым и опальным, но песни с его именем продолжали звучать в канун революционных праздников советского народа. Маршал, оказывается, лично знал усопшую и помнил о ней.

Половина населения городка даже возгордилась. Дело в том, что до пенсии Лидина бабушка несметное количество лет работала в райбольнице врачом-акушером в родильном отделении, следовательно, способствовала появлению на свет большей части здравствующего населения городка (с учетом естественной миграции населения). Об этом знали все, а кто не знал – прочел в некрологе. Сейчас они через Лидину бабушку ощутили связь с Великими Мира Сего (имеется в виду Маршал). Как знать, может, в силу этого похороны были самыми многолюдными за всю историю райцентра. Но скорее – покойную при жизни очень уважали и любили все те, кто с ней хотя бы раз в жизни пообщался.

Лида на выпускной вечер не пришла. Ее медаль, аттестат (в те времена – «аттестат зрелости»), характеристику и прочая и прочая забрал отец через два дня после выпускного. Как впоследствии горько шутила сама Лида, она созрела позже всех.

Проблемы

Женька созрел из всего выпуска самым первым. Ему, как единственному из оставшихся отличников, аттестат и медаль вручил сам Первый, районный комсомольский вожак, ему одному были сказаны самые красивые слова, самые радужные напутствия. Но все это было лишено смысла, основы, стержня. Выступая с ответным словом, то есть обещая не посрамить лучшие традиции отцов, дедов и прочих предков, а также трудовых и творческих коллективов родного района и города, высоко нести знамя родной школы, обещая занять достойное место в рядах строителей коммунизма (у оратора скулы сводило от этой галиматьи), Женька продолжал глазами сканировать ряды выпускников в поисках Лиды. Разумом он понимал, что ее нет и быть не должно (о прискорбном событии в их семье он узнал еще утром), а душой хотел, чтобы она была рядом.