Спускаясь со сцены, он подумал о том, что с этого момента их жизненные пути могут разойтись.

И они разошлись.

Лида поступала в медицинский институт (а вы что подумали?) и, не взирая на жесточайший конкурс среди медалистов, не говоря уж о простых смертных, поступила.

Женьку медицина не привлекала. Его как реалиста, не привлекало ни небо (Валерка из нашей уличной команды годом раньше поступал в авиационное училище, но не прошел по состоянию здоровья), ни море (Колька двумя годами раньше поступил в Одесскую мореходку, но через год забрал документы, не выдержав жесточайшего режима). Крупный железнодорожный узел, каковым был наш райцентр по совместительству, требовал специалистов, поэтому Женька выбрал себе транспортный институт.

Через день после выпускного вечера он отвез аттестат, характеристику, форму 286 (медицинская карточка) и заранее заготовленные фотографии в приемную комиссию, написал заявление и вернулся домой ожидать приглашения на экзамены.

Аттестат и медаль дома были изучены досконально, даже пресловутое опробование на зуб имело место быть. Характеристику – документ, по Женькиным понятиям, второстепенный – не стали даже разворачивать. Так, нечитанным, он и ушел в приемную комиссию. Да и читать там нечего: «Принимал активное участие… Пользуется заслуженным уважением…» Павлуша потратил почти два урока, чуть ли не по слогам зачитывая заслуги каждого. Заслуги были у всех почти одинаковыми, поэтому ребята от скуки подсчитывали варианты словосочетаний и их комбинаций, используемых в реальных и воображаемых характеристиках. Павлуша обижался, но дело свое довел до конца.

Три тяжести взвалились на Женькины плечи в эти дни.

Первая – Лида уехала к дяде в Феодосию. Как сказала мать – отдохнуть, придти в себя после смерти бабушки, подготовиться к экзаменам. У дяди – главврача одного из санаториев – хорошая библиотека специальной литературы. Женька готов был выть от тоски.

Вторая, естественно, – подготовка к вступительным экзаменам. Пацанам из любого райцентра трудно тягаться с выпускниками городских школ: там и учителя получше, и репетиторов побольше.

Третья – заменить в хозяйстве отца. У отца «пошел выходить» осколок, полученный на войне, и его направили в военный госпиталь в областной центр. Прополка и всякое такое стало Женькиной заботой. На друзей рассчитывать уже не приходилось – кого в армию призвали, кто на практике, кто укатил «на юга» отдыхать.

25 июля Женька сложил учебники и торжественно заявил сестрам: «Все! Я готов!». Событие было отмечено двумя порциями мороженого на троих. С этого момента Женька стал каждый час заглядывать в почтовый ящик. Вызова-приглашения не было. Не было его ни на следующий день, ни еще на следующий.

30 июля мать дала Женьке деньги и сказала: «Поезжай в институт, разберись. Может, ошибка какая вышла…»

В приемной комиссии пересмотрели списки, нашли Женькину фамилию с большим красным знаком вопроса напротив и направили к ответственному секретарю.

Ответственный секретарь, красивый седовласый мужчина в железнодорожной форме, выслушал Женьку, достал из сейфа тоненькую папочку с Женькиными документами, полистал ее, прокашлялся, и начал «толкать речуху»:

– Мы, транспортники, с особой тщательностью относимся к подбору абитуриентов. С одной стороны – их общеобразовательная подготовка. Среднее образование – это фундамент, на котором базируется формирование в наших стенах будущего специалиста. Вы, судя по документам, золотой медалист, поэтому с этой стороны к Вам претензий нет.

Но нам небезразлична и моральная сторона тех, кого мы готовим. Поймите меня правильно: случись снова война, весь железнодорожный транспорт вновь станет военизированным. Поэтому требования к нашим абитуриентам почти такие же, как и к курсантам военных училищ. У нас тоже есть свой особый отдел, который не допустит, чтобы в военное время на ключевых позициях организации транспортных перевозок стояли саботажники, вредители, даже просто лодыри. Не говоря уж о подпорченных репутациях… Прочтем же парочку строк из Ваших документов. Вот: «аморальное поведение разбиралось на заседании педагогического совета школы», «публично дерзил старшим», «не проявлял активности на уроках»… Достаточно?

– Но это же все неправда! Медалей с такими характеристиками не дают, а у меня – медаль!

– Верно! Ошибочка какая-то с Вами вышла. Но ошибка эта – не наша. А на исправление чужих ошибок нам никто полномочий не давал. Обратитесь к тому, кто эти ошибки допустил, пожалуйтесь на них, наконец, в вышестоящие органы. То есть, действуйте, молодой человек! Вы и так много времени упустили…

– Дайте мне эту характеристику, я поеду домой, я все исправлю! – Женька вспомнил про Первого и решил, что есть люди, способные ему помочь.

– Нет, молодой человек, разукомплектовывать личные дела абитуриентов мы не можем. Инструкция не позволяет. Но вы можете написать заявление, забрать все документы, добиться нужных вам исправлений, а затем вновь их сдать нам в полной комплектации. Поторопитесь: завтра – последний день. В 17.00 приемная комиссия прекращает прием документов.

– Хорошо, я заберу все, я все успею, вот увидите! – Женька чуть не плакал.

– Что ж, желаю Вам успехов, молодой человек!

Женька был благодарен этому чиновнику. С одной стороны, он выразитель Системы, а посему сух, как инструкция по применению огнетушителя, а с другой стороны – неплохой человек, видишь – сопереживает, успехов желает.

Ответственный секретарь приемной комиссии действительно был умным и добрым человеком, он видел, что этого парня кто-то подло подставил, знал даже как: в комиссию на медаль была сдана одна характеристика, а на руки выдана – другая. Жаль парня, да ни одна инструкция не предусматривала борьбы с такой откровенной подлостью. «Жаль, что ничем ему помочь не могу. Впрочем, – остановил в себе ответственный секретарь поток альтруизма, – он что, не читал этого документа? Да нет, вроде на идиота не похож. Опять-таки, медалист. Думал, что у нас характеристик не читают? Решил сыграть внаглую? Тогда в характеристике есть доля правды. А нам такие не нужны… Ладно, его проблемы, пусть сам их и решает».

…Женька ехал домой в электричке и в сотый раз вглядывался в документ. Подпись директора, печать, подпись классного руководителя. Написано от руки, красивым каллиграфическим почерком.

Женька готов был поклясться головой, что это не Павлушин почерк.

Так оно и было. Павел Ильич, работавший в сей момент физруком в пионерском лагере на Арабатской стрелке, даже не подозревал, что тот достопамятный педсовет продолжается… Когда эта история ему стала известна, он заявил своим коллегам:

– Не знаю, как там с точки зрения лингвистики, но с педагогической – слова «подлог» и «подлость» являются однокоренными!

…В райкоме комсомола оставалась только зав сектором учета. Она разъяснила Женьке языком популярного в комсомольские времена плаката, что «райком закрыт, все ушли на фронт». Увидев по реакции парня, что ему не до шуток, уже серьезно разъяснила, что весь аппарат райкома комсомола вместе со своим активом погрузился в автобус и отправился в многодневный рейд по колхозам и совхозам района «поднимать активность сельской молодежи в период завершения уборочной кампании». В распоряжении Первого есть, правда, «бобик», на котором он чуть ли не ежедневно наведывается в райцентр. Вот и сегодня звонил, просил его дождаться, обещал быть к 18.00.

До вечера время еще было, но Женька домой не пошел – не хотел расстраивать своих. Он верил, что все образуется. Сидел в холле, листал подшивки комсомольских изданий. Мало-помалу разговорился с завучетницей. Рассказал ей во всех подробностях о педсовете, о характеристике. Та ахала, возмущалась, искренне сопереживала. И когда в 18.30 Первый позвонил и отпустил ее домой, сказав, что его не будет ни сегодня, ни завтра, она посоветовала Женьке с утра идти в райком партии. На том и распрощались.

Женьке было жаль упущенного времени, и он решил не откладывать визит на утро. Он помнил, что райкомовские работники порой работали допоздна. Идешь, бывало, вечером по главной улице, во всех официальных зданиях темным-темно, а в райкоме светится то одно, то два, а то и все окна.

В вестибюле дежурил милиционер дядя Миша со смешной фамилией Зубоскал. Он жил на параллельной улице и соседствовал с Женькой приусадебными участками – «огородами». Гражданские костюмы шил исключительно у тети Зины, ибо при невысоком росточке имел невероятные габариты, особенно в том месте, где должна быть талия. Советская швейная промышленность существование таких людей игнорировала, поэтому купить готовый костюм в магазине дядя Миша не мог в принципе.

В райком Женьку дядя Миша, естественно, не пустил: рабочий день окончен, мол, приходи завтра. Но по знакомству выдал соседу ценную информацию: готовится пленум, поэтому Второй на месте, сейчас у него главный редактор районной газеты. Кстати, в связи с этим Второй просил к нему никого не пускать. Имелись в виду куда более солидные товарищи, чем Женька.

Женька себя к солидным товарищам тоже не относил, но все же решил дождаться Второго. С этой целью он пристроился на лавочке недалеко от входа в райком. Дядя Миша время от времени поглядывал на него сквозь стекло входной двери, но не прогонял. Задержавшиеся на службе работники аппарата и приглашенные ими должностные лица один за другим покидали здание. В районе десяти вечера вышел и Второй. Женька поднялся ему навстречу.

– Вы ко мне?

Второй за день устал, проголодался, часть бумаг захватил с собой, чтобы посидеть над ними ночью, а посему торопился. Но что-то в этой жалкой фигуре парня его задело. Он вспомнил тот горе-педсовет, где парень был одним из главных фигурантов, и цыплячью смелость, с которой бедняга пытался отстоять справедливость. У Второго было полное моральное право отправить парня на завтра к кому-то из инструкторов, а еще лучше – в райком комсомола, но неожиданно для себя вдруг сказал: