– Что у Вас?

Женька молча протянул ему свою характеристику. Второй при свете тусклой лампочки у входа пробежал ее глазами. Его охватила злость. С губ автоматически сорвалось словечко, которое, по Женькиной наивности, партийные работники употреблять не могли по причине отсутствия в лексиконе. Но Второй этого не заметил.

– Пошли со мной!

Поднимаясь по лестнице на второй этаж, Второй думал: «Конечно, не дело зама по идеологии ходить на педсоветы. Сделал мне тогда первый секретарь «втык» – и был прав. Чего ты, говорит, вмешиваешься, на мелочи себя размениваешь? Зачем протекционизм разводишь? И тут прав ты, Комиссар. Если бы речь шла не о дочери человека, который столько для меня сделал, жену и дочурку с того света вытащил, не то что в школу не пошел – вообще мимо ушей всю эту историю пропустил бы. Но ведь понял меня тогда Комиссар, поддержал. На очередное заседание бюро вопрос подготовили о состоянии идеологической работы с молодежью в школах города, много проколов нашли в этой школе, да и в остальных тоже. Опять же, смене нашей, комсомолу, урок хороший преподнесли. История с Лидией Т. да этим парнем частным случаем прошла, одним из примеров. Но весьма убедительным. Хорошее мы тогда постановление слепили, славное. В обкоме партии нас похвалили и за своевременность вопроса, и за качество подготовки… Вроде как почувствовали, что партия по школе очередное постановление примет… Как бишь, фамилия парня этого? Б.? Не сын ли того танкиста, с которым я в сорок третьем в одном госпитале раны зализывал? Мало вероятно, слишком уж распространенная у него фамилия… А вдруг тот же? Выходит, я снова протекционизм культивирую? Ну, и черт с ним! Значит, так надо!»

О том, что и на сей раз мелочится, Второй сам себе умолчал, хотя понимал, что это именно так и есть. Но слишком уж взбесила его неприкрытая подлость, цинизм ситуации. В войну, в бытность комбатом, сгоряча мог такого подлеца, как этот экс-директор, лично пристрелить, а уж в трибунал дело передать – за милую душу. А сейчас, в мирное время, с такими горе-директорами, псевдопедагогами сюсюкаться приходится…

В кабинете Второй жестом усадил Женьку на стул и задал всего один вопрос:

– Почему вопрос возник с месячным опозданием?

– Отвез документы в институт, не читая… Вызов на экзамены не пришел, поехал выяснять, а мне документы вернули… Завтра – последний день.

Второй углубился в изучение всех остальных бумаг из Женькиной папочки.

Затем в справочнике разыскал нужный ему номер телефона и поднял трубку:

– Добрый вечер, Василий Кузьмич, извини за столь поздний звонок. Но у меня к тебе дело есть… Да, если исходить с позиций судеб человеческих, то срочное. Помнишь, в одной из школ города в этом году произвели на свет двух медалистов, один из них – некий Евгений Николаевич Б. Давай-ка я тебе зачту его характеристику, а ты попробуй оценить, насколько он человек достойный в смысле права на получение высшего образования в советском вузе…

Пока Второй медленно, с расстановкой читал его характеристику, Женька при тусклом свете настольной лампы с розовым абажуром рассеянно осматривал кабинет: огромный стол, дубовые панели на стенах, портрет Владимира Ильича над головой Второго, огромную карту СССР на стене слева, а рядом – карту района поменьше. Карта была утыкана разноцветными флажками, которые сливались в причудливые гирлянды. По ассоциации вспомнился Новый год, школьная елка, увешанная блестящими игрушками и такими же вот гирляндами из разноцветных бумажных флажков, только флажки были побольше. И была Лида…

Второй продолжил:

– Ты знаешь, Кузьмич, что на свете есть страшнее лжи? Это когда человек говорит правду, и только правду, но не всю правду. Вот слушай: «аморальное поведение разбиралось на заседании педагогического совета школы». А ведь разбиралось! Другое дело – было ли его поведение действительно аморальным, каково было решение педсовета и прочее. Если уж ты хочешь быть скрупулезным до тошноты, то напиши что-то вроде: «подозревался в аморальном поведении, вопрос разбирался на заседании педагогического совета школы, но подозрения не подтвердились и все обвинения были сняты». Чувствуешь нюансы – человек из преступника превращается в мученика. А так налепили ярлычок, включили читателю сего опуса воображение, и ждем, чем это кончится. Понятно чем: у нас любят думать о человека хуже, чем он того заслуживает. Или дальше: «публично дерзил старшим»… Да дерзил, я сам тому свидетель! Так напиши ж до конца: «публично дерзил старшим, а именно тем, кому надо было дать в морду». И человек из несдержанного сразу же превращается в сдержанного… Слушай, а ведь эта характеристика – классический пример демагогии! Неполная правда превращается в полную ложь! Сохрани ее для истории! Что?..

Второй вслушивался в то, что ему отвечал собеседник, и лицо его багровело. Дальнейшую часть монолога он отчеканил так, как, возможно, это делал, будучи командиром батальона:

– Нет, уважаемый Василий Кузьмич! Эта ошибка должна быть исправлена немедленно. Можете считать это партийным поручением. Если я передам этот документ в прокуратуру, то с вероятностью восхода солнца будет установлен тот факт, что, по крайней мере, одна из подписей на нем подделана. Тогда возникнет резонный вопрос: как районный отдел народного образования ведет кадровую политику, если руководитель подведомственного ему учреждения способен пойти на подлог? Далее: если воспитательное учреждение не может принять участие в судьбе одного конкретного своего воспитанника, то не сделает это и в отношении другого, третьего, десятого. Отсюда возникает второй вопрос: так какова же тогда конечная цель деятельности такого заведения? Учитывая, что разговор ведется в личное ваше время, я пока опускаю ряд других, не менее важных вопросов: были ли принесены публичные извинения детям и их родителям? Где информация о ходе выполнения постановления нашего бюро? – и дюжина других.

Выслушав ответ, уже совершенно другим тоном сказал:

– Вот и славно, я знал, Кузьмич, что ты меня поймешь правильно! А то «отпускной период», «отпускной период»… Через полтора часа наступит 31 июля – последний день приема документов. Пацану нужно помочь. Он не последний в выпуске этого года… Что? Ага, вопрос ты правильно задал. Отвечу на него я так. Как только где-то освобождается место директора или завуча – а такой факт имел место в канун Нового года, это ты лучше меня знаешь, – сразу же начинается всплеск педагогической активности: тот открытый урок для всего района провести норовит, тот из всех подопечных пионеров Павлика Морозова делает, хотя у последнего всего и заслуг, что своего собственного отца «заложил», а третий жалобу на соседа строчит, дабы его, автора, видите ли, заметили. Твоя, прости за грубое слово, «учительница» тоже решила на себя внимание обратить вот таким мерзопакостным способом. Думаешь, она в поцелуях не разбирается? А у меня на сей счет своя информация есть. Только карьеру не на трупах порядочные люди делают… Вот и лады. До свидания.

Положив трубку, произнес:

– Завтра в десять часов в районо – это на втором этаже в исполкоме –состоится совещание директоров по вопросу хода подготовки школ к новому учебному году. В числе других будет и директор твоей школы. В одиннадцать тебя примет зав районо. Зовут его Василий Кузьмич. Остальное ты слышал. Все.

Женька взял из рук Второго папку со своими «бумагами», поблагодарил и, попрощавшись, направился к выходу.

У порога Второй его тормознул:

– Да, вот еще…

– Что?

– Кем твой батя был в войну?

– В разведроте служил. Старший сержант. Пехота.

– Ну, вот и хорошо. Успехов тебе…

Второй вздохнул и, решив, что уже нет смысла тащить домой бумаги, углубился в них.

А Женька пошел домой, оставив милиционера дядю Мишу с мыслью: «Этот же подумать только, до каких важных вопросов допускают нынче молодежь, если вот такой пацан может задержать на службе второго секретаря райкома партии!»

Пятница

Совещание несколько затянулось. Женька сидел в приемной зав районо и разговаривал с секретаршей. Она по совместительству оказалась мамой Валентины – Женькиной одноклассницы. Женька поначалу боялся ее расспросов, но та ограничилась только тем, что спросила, куда он поступает. Услышав краткое: «В транспортный», тут же переключилась: «А вот моя Валюша…» Женька слушал вполуха, только изредка вникая в суть монолога. В какой-то момент он подумал, что «дуже балакуча» – это такое эпидемическое заболевание, распространяемое воздушно-капельным путем, болеют им преимущественно женщины.

В полдвенадцатого совещание закончилось, и Валюшкина мама, как оказалось, заранее предупрежденная о Женькином приходе, провела его в кабинет зав районо. К тому времени в кабинете остались только Василий Кузьмич да завуч одной из железнодорожных школ (в те времена у железнодорожников были свои учебные заведения). Женька его чуть-чуть знал: тот, как правило, руководил колонной своей школы на первомайских и октябрьских демонстрациях.

Разговор начал завуч, причем весьма необычно:

– От лица педагогического коллектива и от себя лично я приношу извинения за тот моральный ущерб, который был вам причинен непрофессиональными действиями одного из наших педагогов. Недостаточно активная жизненная позиция остальных членов педколлектива тоже нас не красит, я надеюсь, что вы найдете в себе силы принять наши извинения и за это.

Несмотря на то, что Женькина голова была забита другими тревогами, от такой напыщенной фразы у него отвалилась челюсть. Он помотал головой, словно пытаясь развеять какой-то дурман, и невпопад пробормотал:

– Постараюсь… Если хватит сил… Попробую…