Короче заставил я Женьку ждать меня 4 минуты. В расчете на одну сигарету. Подхожу к ним, извиняюсь. Мол, масса непредвиденных случайностей. Кстати, стоят они друг перед другом, как на пионерской линейке председатель совета отряда и председатель совета дружины. «Может зря я три бокала этой гадости вдул?» - спрашиваю я себя. А они уже и прощаются. Напоследок Лида меня в сторонку отзывает и говорит: «Спасибо! Ты настоящий друг!». Довел я Женьку домой. Он тоже: «Спасибо!». Значит, думаю, не зря пиво пил.

Но все равно – пиво было отвратительным.

Разлука

Хотя я и отказывался, Женька меня еще раз к себе домой затащил. Поскольку сердобольные соседи помогли несчастным хозяевам третью «Московскую» оприходовать, то ограничились беседой. Женька фотографию Лидину достал, рассматривает. А я, в свою очередь, его рассматриваю, пытаюсь нюансы в выражении лица уловить. И уловил. Мигом. «Ага, – думаю, – вот ты и попался!» И так мне радостно за Женьку стало, что я на фотографию и не посмотрел.

А зря. Именно на этой фотографии присутствовала деталь, которая в конечном счете и определила судьбу наших героев...

А утром все разъехались. Лида в свой институт, я – на работу. А Женя отправился служить Отчизне. На три года.

Кем и в каких войсках Женя служил – покроем мраком. Не потому, что мы обязаны хранить государственные тайны уже несуществующего государства, а потому, что для нашего повествования это совершенно не важно. Первые полгода была «учебка», потом – воинское звание «младший сержант», предложение остаться командиром отделения в этой же «учебке», колебания, отказ, перевод в Северную Группу Войск в Германию. Служил хорошо: домой через военкомат присылали благодарности родителям за хорошее воспитание сына, потом пришла фотография, где он, уже сержант, сфотографирован на фоне Знамени части. Правда, не было краткосрочного отпуска с поездкой на родину, но этому, по-видимому, была какая-то причина, не связанная с качеством службы.

Но были письма. Много писем. Статистика показывает, что в среднем солдат срочной службы пишет письма в пропорции 2:1. Две части приходится на любимых девушек, одна – на родителей.

Читать чужие письма нехорошо. Мы и не читали. Но, бывает, что сами адресаты и адресанты нарушают тайну переписки, поэтому кое-какая информация просачивалась. Например, достоверно известно, что Женька через каких-то жалких семь месяцев службы признался Лиде в любви. Наконец-то осознал, видите ли… Тайну великую открыл… Зайка эту новость у него с лица сосканировала еще в тот день, когда он рассказывал дома о том, как разыскивал Лидину фамилию в списках вновь зачисленных студентов мединститута. Правда, получила по шее. За несознательность. Уточняем: под несознательностью мы в данном случае понимаем Женькину неосознанность происходящих в его душе процессов.

В одном из букварей для физиков была написана примерно такая фраза: «Масса есть мера инерции» То есть, чем больше масса чего-то, тем труднее его сдвинуть с места. Чем труднее сдвинуть с места что-то, тем больше его масса. Если проще, то тем оно больше. Учитывая скорость, с которой происходили перемещения в душе у Женьки, душа у него большая-пребольшая…

Но урок Зайке пошел впрок. Больше она старшего своего брата не дразнила. И когда Женька рассказывал дома о своих случайных встречах с Лидой в электричке или просто на улице, то обсуждение происходило только в рамках женской сборной в составе тети Зины, Галки и Зайки.

Тетю Зину тревожило, не изменилось ли отношение Лиды к Женьке. Но, пронаблюдав за Лидой на «проводах», успокоилась. Что она увидела такое, чего мы не увидели?

Лида время от времени приходила к тете Зине. Чтобы не играть роль, к чему-то в будущем обязывающую, Лида заказывала себе какие-то обновки. Во время примерок шел обмен информацией, устраивалось коллективное чтение Женькиных образцов эпистолярного жанра. Когда в Женькиных письмах появились очень личные мотивы, Лида стала ограничиваться цитатами из общих мест. Потом, по-видимому, в письмах для Лиды общие места и вовсе кончились.

В армии один темп жизни (медленный), на гражданке – другой (быстрый). Женька считал оставшиеся до «дембеля» месяцы, а на гражданке жизнь вертелась, как в вихре.

Лекции, семинары, зачеты, экзамены, поездки в колхоз (в те времена сентябрь-октябрь считались «кукурузным семестром»: студентов всех вузов, техникумов и училищ развозили по селам на уборку урожая), общественная работа в комсомольском комитете курса, художественная самодеятельность, вечеринки и… поклонники.

Лида была видной девушкой, многие обращали на нее внимание, с разной степенью настойчивости пытались добиться ее благосклонности. Хамов она отшивала раз и навсегда. С интеллигентными, умными ребятами общаться было интересно. О Женьке она помнила постоянно, переписка была все еще в разгаре, но он был далеко от нее и во времени, и в пространстве…

То, что было так важно и значимо в школе, сменялось чем-то еще более важным и значимым: шутка, которая могла развеселить ее в школе, уже не казалась смешной – зато сколько появилось такого, такого, такого! Взять хотя бы те же Новогодние вечера!

На первом курсе Новогодний вечер (студенческое массовое гуляние за сутки-двое до настоящего праздника) она провела несколько напряженно. Знала она только девочек со своей «дюжины» – вот и весь круг знакомств. Ребят из потока знала плохо, вернее, почти не знала. В первом семестре, да еще после «кукурузы», с трудом входила в темп учебы. Ее приглашали на танец, она выходила в круг, знакомилась с партнером, но никто не был сравним с Женькой, поэтому новых знакомых чуждалась, и они уходили к более приветливым. А она… Она надеялась на очередную случайную встречу в электричке…

Второй Новогодний вечер поразил ее обилием знакомых лиц, улыбок и приветствий в ее адрес, она получила столько комплиментов! У нее появились знакомые ребята на старших курсах, все они наперебой приглашали ее танцевать, шутили, шептали в ухо приятные слова. Лида упивалась своей красотой, молодостью, свежестью, отраженными в глазах обращенных к ней молодых людей. А когда объявили «белый» вальс (для непосвященных: парный бальный танец под мелодию в три четверти, отличительной особенностью которого является то, что дама выбирает себе партнера и приглашает его, а не наоборот), то смутилась, непроизвольно стала искать среди молодых людей Женьку, осознала, что его здесь нет и… не пригласила никого. О чем и написала Женьке. А в Новогоднюю ночь поставила Женькину фотографию на прикроватную тумбочку. Ложась под утро спать, она поцеловала фотографию и подумала, что хватит, наверное, отвечать на такие хорошие, пылкие письма эзоповым языком. Она ведь любит Женьку. Вот и напишу ему это долгожданное «люблю», решила она.

Но не написала.

Третий год учебы (второй год Женькиной службы) был напряженней предыдущих. По выходным она стала подрабатывать у отца в отделении. Стали более серьезными и интересными занятия в студенческом научном кружке. Лиду увлекал сам процесс научных изысканий, она искренне радовалась, когда эксперименты заканчивались так, как предполагалось по гипотезе, и смешно хмурилась, когда получалось «чортичто». Как правило, немедленно на горизонте появлялся Сережа и довольно внятно объяснял, в чем она ошиблась. Бывало, что и он ошибался, но не огорчался, а заразительно смеялся, обзывая себя то дауном, то дебилом, то олигофреном. Это было смешно, и Лида смеялась вместе с ним.

Сережа учился на пятом курсе, тянул на «красный» диплом, надеялся, что рано или поздно из «студенческой» науки дорастет до «большой». В институт поступил, отслужив в армии, и был почти на шесть лет старше Лиды. Когда Лида увидела его впервые, она приняла его за преподавателя. Преподавателей она не то чтобы боялась, но априори устанавливала нужную дистанцию, некий психологический барьер. Правда, бывали преподаватели, которые на консультациях намекали ей, что любые дистанции преодолеваются, было бы желание. Но Лида смотрела на них так, что они смущались, отводили глаза и бормотали что-то насчет понимания слов, в которые может быть вложен разный смысл.

Сережа никаких барьеров не преодолевал. Он был сам собой: много смеялся, чаще всего над собой, был остроумен в «светской» беседе и умен в научном споре. Доклады на заседании научной секции делал блестящие. Ко всем девчонкам (кроме него в секции были одни девчата) относился одинаково ровно, с готовностью помогал, если видел, что дело не спорится. Лида припоминала, что это, кажется, у него чуть не столкнулись лбами две студентки, когда был объявлен «белый» вальс.

Лида, достаточно подробно описывающая Жене свою жизнь, почему-то о Сереже ни словом не обмолвилась.

Однажды Сережа вызвался провести ее до электрички. Лида не увидела в этом криминала, они вдвоем прошли пешком несколько остановок, пока еще позволяло время. Чтобы чем-то развлечь спутницу, Сережа стал рассказывать ей о своем увлечении. Оказалось, что он с детства увлекается пешим туризмом. Любимые его маршруты в Крыму и на Кавказе. Лиду это позабавило. В спортивных секциях она не занималась, но с дядей и его двумя детьми она пешком исходила чуть ли не весь Крым. Она удивлялась тому, как оригинально описывает Сережа знакомые ей места. Оказалось, что однажды они были в один и тот же день в одном и том же месте, но разошлись во времени буквально на полчаса.

Все это было для Лиды настолько близко и интересно, что в следующий раз она приняла предложение ее проводить с плохо скрываемой радостью. Потом еще, еще и еще. Однажды, в гололедицу, она поскользнулась и чуть не упала. Сережа подхватил ее под руку, и с тех пор они вот так, под руку, и ходили. Лида чувствовала упругое, хорошо тренированное тело, и ей было приятно осознавать, что она под защитой такого сильного мужчины.