География Сережиных рассказов переместилась на Кавказ, и Лида, широко раскрыв глаза, слушала о ледниках, отвесных вершинах, облаках под ногами. Она никогда там не была, и ей захотелось хоть раз пойти в пеший поход по Кавказу. «Бу сделано!» – шутливо приложил Сережа руку к козырьку, и Лиду это очень рассмешило.

В письмах к Женьке стала появляться краеведческая тематика, но она не затронула в душе сержанта никаких струн. В ответ он написал, что стал специалистом второго класса. Лиду это несколько даже обидело. Она вспомнила, как, объединенные бедой, они одним движением глаз могли сказать друг другу все, что хотели. А сейчас…

Свидания продолжались. Сначала Лида не хотела признаваться в том, что это были свидания, но однажды подумала о том, что Женя ни разу ее никуда не пригласил, и это ей стало неприятно. Сережа уже несколько раз приглашал ее в кино, неведомыми путями раздобывая билеты на самые интересные фильмы. Он же оказался театралом, и они стали не реже раза в месяц ходить в театр. В своих разговорах они ушли от туристской тематики, горячо обсуждая увиденное и услышанное. Не всегда их взгляды и вкусы совпадали, но Лиде это даже нравилось.

Повседневная одежда студентки контрастировала с нарядами солидных посетителей театра, и тетя Зина пошила Лиде шикарное вечернее платье. За три года Лида ощутила разницу между городскими жителями и прочим людом. Разглядывая себя в зеркало, Лида с удовлетворением отметила, что платье тети Зины и по фасону, и по покрою лучше многих тех, которые пошиты в городских ателье.

В тот день ей пришла в голову идея научиться шить самой.

В конце февраля Сережа впервые пришел на встречу с цветами, и с тех пор ни разу не изменил сложившейся традиции. В те времена не принято было ходить по городу в обнимку, но вокзал – лучшее место для этого занятия. Перед посадкой в вагон Сережа ласково обнимал и целовал Лиду. Сердце ее от этого колотилось, как бешенное. Ей было и сладко, и страшно. Она уже давно перестала уклоняться, наоборот, все чаще тянулась губами к Сереже.

А в апреле состоялось признание в любви. Лиду это и обрадовало, и огорчило. Обрадовало, потому что она и сама тянулась к этому большому, сильному, умному человеку. А огорчило из-за Жени. «Школьная любовь» – это не то чувство, что сейчас, говорила себе Лида. Конечно, это нечто звонкое и чистое, как слеза, но… как бы это сказать, не выходящее за рамки души. А с Сережей, когда от поцелуя дух захватывает, а от объятий тело охватывает такая сладкая истома, что «земля плывет и звезды меркнут»…

Приехала домой, но спать не улеглась, а достала из шкатулки (уж не прабабушкина ли она?) Женькины письма и перечитала их все – от первого до последнего. Читала, перечитывала, порой возвращалась к предыдущим, выхватывала из пачки наугад и читала, читала… Да, все это мило, все это славно. Женька – хороший мальчишка («хороший пацан» – вспомнила она), но, Боже, какой же он мальчишка! Она не чувствовала его рук, его губ, бугристых мышц под рубашкой. Душой умилялась, а тело не трепетало… Всматривалась в фотографии, и видела – мальчика, но не мужа!

«А ведь со временем кому-то будет славным мужем!» – вдруг подумала она, вкладывая в слово «муж» уже другой, более обыденный смысл. Она вдруг представила себе роженицу (студентка-медик, слава Богу, уже насмотрелась!) – молодую, крепкую девку кустодиевского типа, которая прикладывает к упругой груди, полной молока, младенца-богатыря и подходит к окну, чтобы показать молодому счастливому папаше (а это Женька, почему-то он в форме учащегося ПТУ), вот, дескать, че мы с тобой произвели!

После этого видения Лиде стало легче на душе. «Да, с этим надо кончать!» – решила она и написала Женьке письмо.

Письмо шло, как правило, десять дней. Но Женькина часть выезжала на учения, поэтому Лидино послание он получил с опозданием, точно во вторую годовщину «проводов» – день в день.

Перечитал медленно, чуть ли не по слогам, несколько раз. «И в беде, и в радости, и в горе только чуточку прищурь глаза…». Почему-то ему вспомнилась песенка, которая была своеобразным гимном его «уличной команды». Он прищурил глаза, взял у соседа в тумбочке чистый конверт, вложил в нее Лидину фотографию, подписал адрес и отнес ротному почтальону. Потом выбрал из вещмешка все Лидины письма и отнес на хозяйственный двор, где стояла печка, в которой штабные сжигали отработанные секретные документы. Через несколько минут у него не осталось ни одного Лидиного письма. «В флибустьерском дальнем синем море бригантина поднимает паруса» – вслух допел он куплет. «Вот черт! Опять невпопад!». Поправил кокарду, сделал «налево кругом» и пошел в казарму.

Больше он Лиде писем не писал.

А через несколько дней его назначили замкомвзвода и присвоили звание «старший сержант». Более угрюмого замкомвзвода в ГСВГ не было.

Апрель

Последняя неделя апреля ошеломила Лиду обилием впечатлений. Во-первых, они с Сережей решили пожениться. Во-вторых, они с Сережей были включены в состав институтской тургруппы, которая с первого по десятое мая должна была пройти местами боевой славы по Кавказу.

Они с Сережей… Лида все больше и больше привыкала к этому сочетанию.

Сережины ласки становились все более страстными, а руки – смелыми. Каждая встреча с ним добавляла Лиде новые ощущения, от которых она подолгу не могла заснуть, а если засыпала, то в томной неге и в грезах, отнюдь не целомудренных. Сережа, уже обладающий опытом в таких делах, уверенно приближался к последнему бастиону, а Лида знала, что долгой осады она не выдержит. Мало того, она с все большим нетерпением ждала своей капитуляции. Во время одной из бурных атак она, рефлекторно сопротивляясь, прошептала: «Нет! Нет! Я же тебе не жена!». Сереже картинно стал перед ней на одно колено и торжественно произнес: «Сударыня! Я прошу Вашей руки! Будьте моей женой!»

– Сережа! Такими вещами не шутят!

– А я и не шучу, Лида. Я давно собирался тебя об этом просить. Только вот боялся получить отказ. Так ты согласна?

Лида не раздумывала ни секунды:

– Да… Да! Да!

– Тогда…

– Тогда давай подождем, Сереженька. Или ты хочешь, чтобы еще до свадьбы твоя невеста перестала себя уважать? Да и ты, чего доброго, тоже…

– Да ты что?! Ты же знаешь – я тебя люблю!

Но Лида уже приняла решение. Пусть это будет не капитуляция, пусть это будет подарок. Так ведь лучше, не правда ли? Да и не собиралась она мучить любимого мужчину так долго. Бедняга так нетерпелив! А соблюдать условности, когда все уже решено…

– Глупенькая, ведь это целых три месяца ждать!

– Зато впереди – целая жизнь!

Сережа уже знал цену Лидиному упрямству, поэтому сдался без боя.

– Когда подадим заявления?

– Как скажешь, Сереженька! Хоть завтра.

Заявление в загс они подали в тот же день. В ближайшую же субботу договорились съездить к Сережиным родителям, а к воскресенью Лида пообещала подготовить своих.

Лидины родители приняли сообщение о предстоящем замужестве без паники, но и без особого энтузиазма. Двадцать один – самое время для замужества. Лидины одноклассницы уже почти все повыскакивали. Ко дню свадьбы будет окончен четвертый курс – тоже в рамках среднестатистического среднего. В Лиду родители верили, поэтому не сомневались в том, что будущий зять – человек достойный.

– Сережа тянет на «красный» диплом, – взахлеб тарахтела Лида, – в научном кружке он был лучшим. Многие преподаватели прочат ему большое научное будущее! Профессор Н. обещал взять его к себе в аспирантуру. Представляете, все шестикурсники проходят ординатуру на периферии, а он – в областной клинической больнице. Между прочим, в феврале он был принят кандидатом в члены КПСС. А его фотография висит на общеинститутской Доске Почета. Представляете, сорок девчонок и один он – преподавателей я в расчет не беру. Это из-за него наши называют сей вернисаж «Али-Баба и сорок разбойниц». Кстати, его отец – тоже врач, но в другом районном центре. Заведует хирургическим отделением.

Как ты говоришь, его фамилия?

З., а что? Ты знал его отца?

– Все мы из одного института. Если мне не изменяет память, он закончил на пару лет раньше меня.

– Так вы друг друга знаете?

– Так, скорее шапочное знакомство.

– Все равно, это так здорово!

– Дай-то Бог! Дай-то Бог! А как же Женя? По моим подсчетам, он вот-вот должен вернуться.

– Папочка! Но это же детство. Женька – хороший пацан, мы с ним друзья. Тем более, я ему написала о Сереже. Конечно, он обиделся, перестал мне писать. Но я о нем все знаю. Тетя Зина мне все рассказывает, иногда дает читать письма… А кроме того, я никогда не говорила Жене, что я его люблю. Это он мне признался, и то в армейских письмах. Но, насколько я понимаю, это меня ни к чему не обязывает. И повода рассчитывать на что-то большее, чем дружба, я ему не давала…

– Чует моя душа, дочь, что… Впрочем, ты уже взрослая. Тебе решать.

В разговор вмешалась мать:

– Ты не прав, отец. Лида на пороге замужества, а ты ей вспоминаешь истории четырехлетней давности. Ты еще вспомни, как в детском саду ей Валера Рожко нравился так, что она домой не хотела уходить, ревела, пока Валеру не увели…

– Может, ты и права, мать. Но, честно говоря, когда мне Второй рассказал обо всей этой истории, включая педсовет, характеристику, которой хотели этому парню судьбу испортить – и, кстати, испортили, – я его зауважал. Чувствуется в нем стержень хорошей закалки… Впрочем, симпатии отца – не основание для замужества дочери. Тут все верно. Только зачем тогда все время к ним домой бегать? Вроде как надежду какую-то оставляешь, что ли…

– Ну что ты, папа! Я попросила тетю Зину научить меня шить. Не хочется всю жизнь зависеть от чужого вкуса. Вот она меня и учит. Мама – это одно, мы с ней очень дружны, а сын – это другое…

И сколько же стоит такое, прямо скажем, индивидуальное обучение?